Изменить размер шрифта - +

Йен был уверен все, что сказал старый моряк, говорилось и раньше, только не в таких красочных выражениях.

– Я приму его, какой бы дверью он ни воспользовался.

– Слушаюсь, милорд, – сказал Халл, шмыгнув носом, и повернулся, намереваясь выйти.

Ну вот, дворецкий обиделся. Йен окликнул его:

– У нас трудные времена, Халл. Мы должны поступать соответственно.

Халл наклонил напудренную голову:

– Воистину так, милорд. Я счел обоснованным беспокойство верного слуги тем, что его юный господин испытывает боль.

– Боль? Мальчик испытывает боль, и никто из этих дураков лекарей не может ему помочь?

– Я думаю, использование опия при ране на голове лежит в основе разногласий врачей. Уснет и может вообще не проснуться.

Йен потянулся за бутылкой. Все равно за какой. Боль в животе не проходила. Может, ему принять опий? Спиртное не притупляет боль. Потом он остановит часы, чтобы не тикали, по крайней мере, у него в голове. Иного способа побороть время и пережить эту ночь он не мог придумать.

Ему надо забыться… Нет, ему надо, чтобы воспоминания стерлись из памяти.

Как можно остановить время, заставить стрелки на циферблате идти в обратную сторону? Как может смертный вернуть обратно пролетевшее мгновение, или поспешно сказанное слово, или пулю, чтобы она влетела обратно в ствол пистолета? Должен быть способ, хотя бы на один час.

Афина достала Библию, которую привезла с собой, но не читала ее и не молилась. Она пела. Слегка фальшивя, напевала любимые песенки Троя, сидя у его ложа. Когда забывала слова, просто мычала, а когда кончились популярные песенки, запела рождественские гимны. Она охрипла, но сон у брата, кажется, становился легче, когда он слышал ее голос, для того она и пела. Стоило ей умолкнуть, как брат начинал метаться, кричал от боли и жар у него усиливался.

Афина исчерпала все, что могла сказать ему, еще несколько часов назад. Сколько раз можно говорить мальчику, что ты его любишь, что очень рассердишься, если ему вскорости не станет лучше, и что все будет хорошо? Она рассказала ему о героическом графе, который спас его, о великолепных лошадях, которые привезли ее сюда, и о встревоженных слугах, помогавших ухаживать за ним.

Они были так же не похожи на угрюмых, недружелюбных, перегруженных работой слуг в доме их единокровного брата в Дерби, как Дерби не похож на Лондон. В доме графа они были почетными гостями, а не бедными родственниками, которых игнорируют и просто терпят. Дома у них слуги получали указания от хозяйки, Вероники, леди Ренсдейл, которая смотрела на Троя как на постоянное напоминание о ее бесплодии, на Афину как на соперницу в смысле уважения со стороны соседей и арендаторов, хотя сама виконтесса не прилагала никаких усилий, чтобы завоевать чью-либо привязанность, и уж тем более привязанность своей молоденькой и более привлекательной золовки. Прислуга в Мэддокс-Хаусе горела желанием угодить, все явно обожали своего щедрого и спокойного господина. Как сказала Афина брату, по слугам можно судить о хозяине.

Говорить о Спартаке и Веронике не хотелось, и поэтому Афина описывала брату великолепие Мэддокс-Хауса, который видела только мельком. Гостевые комнаты, отведенные Ренслоу, были почти такими же просторными, как весь этаж, где находились спальни в доме их дяди, и все они были со вкусом убраны в мягких синих и зеленых тонах.

Трой застонал. Конечно. Какому мальчику интересно убранство дома? Поэтому Афина стала рассказывать ему истории об их матери, которые она тайком собирала из разговоров слуг, когда они с Троем были детьми. Их единокровный брат, Спартак, невзлюбил легкомысленную молодую мачеху, обвиняя ее в смерти его отца от сердечного приступа, и не желал, чтобы ее имя произносилось в их доме. Ему и дела не было, что его осиротевшая безутешная сестренка лелеяла каждое воспоминание о своей дорогой маме.

Быстрый переход