— Надолго?

— Не знаю. У него это — когда как. Бывает, что надолго, а бывает, и в тот же день вернётся.

Тут парень понял, что сболтнул лишнего, и поджал губы.

— То есть, с Перемещением папаша знаком не понаслышке, — усмехнулся я. — Ну, кто бы сомневался. Указания какие-то тебе оставлял?

— Нет.

— Врёшь.

— Откуда ты знаешь⁈ — аж глаза распахнул.

— Жизненный опыт. Такие, как ты, всегда либо врут, либо ноют. А ты не ноешь. Вывод очевиден.

На самом деле, очевидно было другое: раз Троекуров старший не взял с собой сына, значит, тот для чего-то нужен здесь. Но не раскрывать же карты каждому мозгляку.

— Итак. Какие указания тебе дал папаша? Что ты должен сделать?

Троекуров отвернулся.

— Я ведь могу пойти вместе с тобой к вам в особняк. Подождать папашу там. А как дождусь — рассказать, каким образом я нарисовался, какое обещание ты мне дал и почему это сделал. Уверен, что хочешь такого развития событий?

— Веселуха, — пробормотал Троекуров.

— Обхохочешься, согласен. Сам чуть не падаю. Но давай-ка ближе к делу.

— Да это башня так называется, Веселуха! Завтра вечером, как стемнеет, я должен прийти туда. Папаша мне специальную бляху оставил. Её надо поднести к меткам, которые там нарисованы. Одна — у входа, и ещё одна — на двери, которая в подвал ведёт. Туда по лестнице спускаться нужно. Я это и прежде иногда делал, когда папаша уезжал.

— Угу. Обновить заклятья, ясно. Одно — на саму башню, чтобы продолжала народ веселить, второе — на мертвяков, чтобы производственный процесс не останавливался. То есть, папаша наш до завтрашнего вечера точно не объявится… Что-то ещё нужно сделать?

— Нет. Больше ничего, клянусь!

В этот раз Троекуров не врал.

— Ясно. Давай сюда бляху, — я протянул руку.

Троекуровская рука машинально дёрнулась. Но опомнился, пробормотал:

— С собой не ношу. Дома осталась.

Я вздохнул.

— Опять врёшь! Нехорошо.

Откинул в сторону пышный воротник его рубашки, взялся за отвороты и дёрнул в стороны.

Брызнули пуговицы. Сверкающий золотом амулет висел на золотой цепочке. Украшение, типа. Я взялся за бляху, сорвал.

— Как ты узнал? — заныл Троекуров.

— Да чего тут узнавать. Ты ж предсказуемый, как мочевой пузырь по утрам. Деньги под перину прячешь. Значит, амулет на шею повесишь… Ладно, живи пока. Уверен, что мы ещё свидимся.

Троекуров поёрзал, жалобно глядя на меня. Я терпеливо ждал вопроса, решил не помогать. И, наконец, отпрыск местного дьявола разродился:

— Что ты собираешься сделать с папенькой?

— У-у-у-у, какие ты вопросы-то задаёшь… — Я развалился поудобнее на стуле. — Ну, давай посмотрим: ты знаешь, чем твой папенька занимается?

Троекуров опустил взгляд.

— В общих чертах…

— Думаю, в самых-самых общих, — кивнул я. — Впрочем, я в просветители не нанимался.

— Если что, — вдруг перебил меня Троекуров, — я не буду возражать.

— Против чего это?

— Ты понял меня. — Он встал и уставился на меня щенячьи отчаянными глазами. — Мне хватило общих черт. Я, может, и… Но я не хочу, чтобы… Ты понял.

Экий я понятливый-то, оказывается… Ну ладно, понял так понял.

— Из всех известных мне мажоров ты, по итогу, наименее ссученный, — заметил я. И добавил, обнаружив, что собеседник меня не вполне понимает: — Это комплимент.

— А… Если понадобится моя помощь…

— Ну, скажем так: если я вдруг решу, что не могу обойтись без твоей помощи, это будет означать, что дела мои пошли настолько плохо, что можно уже спокойно в петлю лезть… Свободен.