«Ваше превосходительство господин посол», — обращался Дудинскас к приятелю по протоколу, смакуя непривычное словосочетание.

К приезду высокого гостя в Дубинки приволокли взятую на киностудии карету. Кортеж из двух машин милицейского сопровождения с включенными мигалками, «нивы» Дудинскаса, «чайки» с господином Доневером, микроавтобуса с его свитой и двух черных посольских лимузинов с дипломатическими номерами и государственными флажками на капоте подрулил прямо к мельнице. Здесь (по сценарию) всех встречал хлебом-солью Вовуля («хозяин») со своей новой молодой женой. Господин Доневер расцеловал жену Вовули и самого Вовулю, хотя и не совсем понял, кто они такие, что ясно стало из того, что расцеловал он и стоявшего рядом с каретой колхозного конюха Ваську. Забрав у него кнут, господин Доневер тут же вскарабкался на облучок и въехал в Дубинки, размахивая кнутом и поглядывая с верхотуры по сторонам.

Осматривал он все придирчиво и увлеченно, бревенчатые стены в доме Дудинскаса даже ощупывал. За столом, ко всеобщей радости, «отвязался» и принял вполне основательно, нажимая преимущественно на самогон и закусывая соленым огурцом с медом.

До поздней ночи в доме Дудинскаса играла гармошка, орались частушки, причем не только советские и на мове, но и на немецком, да такие, каких господин Доневер никогда дома не слышал. Немецкие блестяще исполнял Петя Огородников, чем потряс господина Доневера. Он же и переводил. При этом гости по-немецки раскачивали подвешенные на цепях лавки, а господин Доневер в подаренных ему лаптях лихо отплясывал. И даже соревновался с Дудинскасом, кто кого пересвистит, по-хулигански сунув в рот сразу четыре пальца.

Не участвовал в веселье только его главный охранник, белокурый и голубоглазый юноша с тонкими пальцами. То и дело он выходил во двор и озабоченно поглядывал по сторонам.

Прошлой осенью, за строгим европейским ужином в гостиной загородного дома господина Доневера, неподалеку от Ганновера, они любовались закатом за большим, во всю стену окном с видом на озеро. Приборы и посуда были из белого серебра, играли Шопена, живой звук; сдержанный хозяин ел только дыню, отрезая кусочки от ломтика на тарелке и медленно жуя, пил он только минеральную воду without gas. Едва стемнело, как позвонил главный охранник, видимо, этот же, и попросил жену господина Доневера распорядиться, чтобы задернули штору.

— Какого черта! — шутливо возмутилась хозяйка дома. — Пусть будет виднее. Целиться удобнее, по крайней мере, попадут именно в него.

Перед застольем пошли к кринице.

На старых кладках с кривыми жердями поручней и прогнившим настилом господин Доневер приотстал от компании и надолго замер, глядя на замшелые дубовые сваи в черной, со взбитыми клочьями пены, воде, затененной листвой склоненных над ней ив. За ними его взору открывалась река, ее плавный изгиб, где она как бы застывала, готовясь ринуться в собранную сваями горловину. Чуть дальше виднелась просторная, залитая закатным солнцем поляна со стожком — к ней спускался заброшенный сад, из-за крон которого, черных в контрастном свете, блестела крытая цинком новая крыша дома, похожая на озеро, вдруг взмахнувшее крылом.

Аист над мельницей планировал в безумной тишине.

Точно так же стоял здесь двадцать лет назад Дудинскас, впервые оказавшись в этой деревеньке без названия, куда он приехал еще молодым литератором, спасаясь от городской суеты и суматох, чтобы купить здесь за бесценок (шестьсот пятьдесят рублей, дешевле, чем шкаф из гарнитура) хатку-развалюху, и еще ничего не зная, даже не подозревая о великой историчности этих мест и тем более об их роли в его судьбе, но испытывая чувство, будто бы он здесь родился и вырос и никогда отсюда не уезжал, а только и отлучился ненадолго, чтобы встретить у кладок приехавших в гости друзей...

Дариел Доневер вздохнул и повернулся к Дудинскасу, присевшему на ствол наклонившейся к воде ивы.