Второй этаж музейного корпуса только поднимался, стропила валялись в грязи, а на первом (недавно здесь был гараж) бородатый художник Борис Титович, сорванный Дудинскасом по старой дружбе из деревни, где тот затворничал, не выбираясь на люди лет десять, уже выстраивал экспозицию, матюгаясь со столярами, слесарями и сварщиками, как сапожник, чем возбуждал в народе творческое начало.

Водители Дудинскаса, а их у него было почти три десятка, свозили из окрестных деревень горы хлама и старья. Титович, художник, распоряжался, а издательский люд — все эти компьютерщики, печатники, технологи, бухгалтеры и вахтеры, приказным порядком вывозимые из города, — до остервенения драили, чистили, подправляли, красили верстаки, маслобойки, сковородки, прялки, ухваты и ушаты, сани и телеги, превращая домашнюю и хозяйственную рухлядь в экспонаты.

Экспонаты были под рукой — на чердаках, в сараях, кладовках. Даже панскую карету, отреставрированную в столярке и сверкавшую теперь, ко всеобщему удовольствию, свежим лаком, те же водители выкрали темной воровской ночью из какого-то завалившегося колхозного сарая...

Впервые мысль собрать в округе весь этот «мусор», как-то его оформить и превратить в музейную начинку, пришла ему в голову недавно. На Рождество у него на даче заночевали немецкий посол в Республике Дитрих-Штраус с женой и каким-то приехавшим к нему погостить мексиканцем. Утром проснулись от грохота в дверь.

Вваливается конюх Васька, в зипуне, валенках, с кнутом, ушанка набекрень:

— Хозяин, гостей катать будем? — крякнул, опрокинув до краев наполненный стакан водки, занюхал рукавом. — Благодарствую.

Гости смотрели на него с неподдельным ужасом, но кататься на санях поехали.

Дитрих-Штраус потом отозвал Дудинскаса в сторону:

— Скажи, а сколько ты этому артисту платишь?

— Ваше превосходительство, ты небось считаешь, что и водка была ненастоящей?

Нет, про водку его превосходительство Дитрих-Штраус так не думал. Но все здесь для них — это театр, экзотика, музей.

Тут Виктора Евгеньевича осенило. Так пусть и будет живой музей...

Сегодня в Дубинках демонстрировали, как было объявлено, уклад провинциальной жизни середины прошлого века.

Ну а в каком веке здесь все до сих пор жили? Еще не разобравшись, что там теперь с царем... В этой дыре, хотя и в сорока километрах от двухмиллионного города. Пять лет назад, еще дачником, приехав сюда как-то зимой, Дудинскас был потрясен отсутствием следов на снегу. Всю зиму тут, оказывается, никто из дому не выходил. Даже коров поили, натопив снегу, тем более что и колодца ни одного на всю деревню не было: летом воду брали из реки.

яма

Районные Цитрусовые от общей массы держались особняком. На холме у ветряка, куда все потянулись к началу торжества, когда городские артисты наладили концерт, они стали в сторонке, мрачно поглядывали издали и даже к столам с выпивкой не подошли. С ними известный, при всех властях признанный композитор Гарик Кученок, председатель Союза композиторов и, как только сегодня открылось, местный уроженец, потому и прибывший с районным начальством.

Кто-то из независимой прессы, ну конечно же молодой собкор московской «Новой газеты» Ванечка Старкевич (тот самый неформал и отрицатель Ванечка, который когда-то первым в притихшей у Восточного кладбища толпе закричал: «Вандея!»), естественно, полез к нему цепляться:

— А вы, — спрашивает, — что же не присоединяетесь?

— В этом фарсе я не участвую, — ответил Кученок, очевидно, раздосадованный, что у него на родине порядок стали наводить приезжие чужаки.

Федя Косой, председатель колхоза из-за реки, тут же композитора поддержал:

— Лучше бы больницу построили. Для людей. Так всегда здесь говорили и по любому поводу, как только кто-нибудь пробовал высунуться.