Потерять пациента было для нее настоящей трагедией. Когда Джоэл впервые столкнулся с этим, она ему ничего не сказала, он догадался сам. Она вышла из больницы с высоко поднятой головой и белым как мел лицом, шла очень быстро, не разговаривала, вся напряженная и надломленная.

 Это была единственная ночь, когда Джоэл чуть не совершил ошибку. Ему так хотелось заключить ее в свои объятья, отвезти домой и любить, пока боль страдания не оставит ее. Но он удержался. К этому времени он знал Клер слишком хорошо. Смерть была частью ее работы, ей приходилось сталкиваться с ней каждый день, и он понял, что очень важно ради ее достоинства суметь справиться с собой.

 Поэтому он гулял с ней в ту ночь от Сиэрс-Тауэр до Ватер-Тауэр и обратно, все время в молчании и в таком темпе, который не мог не утомить ее. Она выдохлась только к пяти часам утра, не перекинувшись с ним почти ни словом, лишь раз пожаловалась, что у нее устали ноги, но он не обратил на это внимания. Он не отвез ее домой до тех пор, пока не убедился, что напряжение исчезло с ее лица и она отупела от усталости.

 После этого случая он научился узнавать, что крылось за выражением ее лица, когда он заезжал за ней. Если она принимала роды в этот день, она была готова скакать по улицам, немилосердно поддразнивала его и требовала лакомств, которые он стал носить в кармане: ее первая слабость - шоколад, вторая орешки кешью.

 Иногда раздражение служило ей защитной броней. Несчастные случаи, которых можно было бы избежать, бессмысленные драки, заброшенные дети - он чувствовал, когда она сталкивалась с этим на работе. Она выскакивала из больницы резкой походкой, придиралась ко всему, лишь бы поспорить, и язык ее жалил как змея. Но если она предполагала, что он испугается бурных проявлений ее характера, то глубоко ошибалась. После недолгого променада она тяжело вздыхала. Он ждал этого, всегда улыбался и прекрасно знал, что последует дальше. Оставшуюся часть времени она вынуждала его говорить о себе, задавая бесконечные вопросы, которые заставляли его задумываться. Он готов был убить ее за любопытство относительно некоторых вещей. О Боже, она узнала насчет пачки жевательной резинки, которую он украл в пять лет, и о его первой девушке, с которой он переспал в четырнадцать лет, - весьма печальное приключение.

 Джоэл отвечал на все вопросы, которые она задавала, но сам из осторожности ничего у нее не спрашивал. Он вычислил, каким властным негодяем был бывший муж Клер, который учил ее, что любовь высасывает из человека все, и душу, и жизненные силы. Его жена была из этой же породы, поэтому он прекрасно понимал, в каком состоянии пребывала Клер.

 Как ни странно, он стал хорошо понимать чувства их бывших супругов, потому что тоже хотел владеть Клер полностью, ее душой и телом. Он не мог отрицать наличие собственнических инстинктов в своей любви. Он не хотел, чтобы рядом с ней находился другой мужчина, чтобы этот другой видел, как загорается улыбкой ее лицо в неярком свете уличных фонарей, когда рот полон орешков и немножко шелухи от них на губах. Он не хотел, чтобы другой мужчина поправлял сбившийся у нее на шее шарф. Он не хотел, чтобы другой мужчина видел ее уязвимость и выражение боли в глазах, когда она переживала утрату пациента, без слез, которые бы ей очень помогли.

 Но его чувства все-таки отличались от чувств их бывших спутников по жизни. Он не хотел менять характер Клер, убивать в ней личность. Он просто хотел любить ее с каждым днем все больше и больше, поражаясь растущей силе своего желания.

 - Мама, ты не должна использовать мойку как мусорное ведро.

 - А я и не использую, просто это была обертка из-под хлеба. Я подумала, она маленькая и спокойно пройдет.

 Клер стояла на коленях под раковиной, выговаривая Hope:

 - И никаких оберток больше!

 - Не буду.

 - Ни одной.

 Нора тоже наклонилась.