|
Я себя не жалею, мадам, я не ищу ни благосостояния, ни славы, не боюсь ни жары, ни холода, ни вшей, ни малярии, ни небытия… Боюсь лишь единственной вещи на свете: боюсь утратить то, что есть во мне. То, что жизнестойко. Я неуязвим, что мне перемены температуры, политика, любовь, дружба, боль, философия, религия и все прочие доктрины… – А к чему вы собственно клоните? – Натали обмакнула перо в тушь. – И когда, по вашему, произойдет это счастливое событие… словом, когда проявит себя то, что вы носите в себе? Дани облокотился на рабочий стол Натали. – Простите за нескромность, чем вы сейчас заняты, мадам? – Делаю иллюстрированную серию… – А а, «Игрок в шахматы»… Если не ошибаюсь, речь идет об автомате. Прелестная история. Робер Гуден такого насочинял. Восхитительный лгун! Если, конечно, вынуть из цилиндра цветок или голубку – значит лгать. Человек, который фокусничал во всем и всегда. Он, этот Робер Гуден, больше сделал для «Игрока в шахматы», чем Эдгар По: он создал, а По развенчал. Не дело поэта развенчивать иллюзии. Я за Гудена, против По. – В ту эпоху, когда По писал своего «Игрока в шахматы», это была не иллюзия, а мошенничество. – Иллюзия, мошенничество… К чему было пытаться разоблачать мистификации? Ведь сам По как поэт, только и делал, что мистифицировал самого себя и других. А алкоголь разве не мистификация? Мистификация относится к истине так же, как бриллиант к искусственному алмазу. – Скорее наоборот… – Для того, чтобы найти истину, надо лгать. «Игрока» сделали для того, чтобы спасти жизнь человеку, лжеавтомат помог этому загнанному человеку выставить в смешном виде русскую императрицу… Где же тут мошенничество? По моему, это проявление истины и юмора. – Послушайте, Дани, – Натали начала уже раздражаться, – возможно, Робер Гуден выдумал от начала до конца всю эту историю с польским патриотом, во всяком случае, Эдгар По не мог ее знать, он скончался до того, как она была написана Гуденом. В таком случае, о чем же вы говорите? – О предвосхищении! Этот лжеавтомат был возвышающим мошенничеством. Явилась кибернетика и подтвердила, что он может быть подлинным… Он вдруг замолк, и Натали, взявшаяся уже за работу, подняла глаза: она встретила робкий взгляд и увидела нового Дани с неопределенно открытым ртом над черной и вполне определенной бородкой, встревоженного, растерявшегося Дани. – А как вы думаете, мадам, в двадцать лет уже поздно учиться на иллюзиониста? Натали от удивления даже онемела. – Может быть, – продолжал Дани. Он встал, отодвинул стул и зашагал по комнате. – Может быть, поэзия откроется мне в престидижитаторстве? – Все может быть, – согласилась Натали. – Но каким образом вы так хорошо изучили труд Робера Гудена? Эдгар По, это еще понятно, но Гуден? – Он все на свете прочел, – заметил сидевший в углу Оливье, о присутствии которого забыли и Натали и Дани. – Точно! Я прочел целые километры книг. Тут границ не существует, и по мере того, как продвигаешься вперед, горизонт уходит от тебя все дальше и дальше. Таким образом, я особо заинтересовался франко русскими связями в период царствования Екатерины II. Вольтер… Дидро… Рюльер… И любовные истории императрицы. Понятовский, ее переписка с будущим королем Польши… Ее любовные связи, ее слабость к красивым рослым мужчинам… У вас, мадам, есть определенное сходство с этой великой государыней… Натали отложила перо. – Вы начинаете дерзить, мсье… Екатерина II принадлежала к числу тех, кто шлет других на каторгу, а я из тех, кого туда посылают. |
