— План не горит. Но не стану скрывать, что в сотрудничестве с вами я очень заинтересован. И чем раньше прояснится вопрос, будем ли мы с вами работать вместе или воевать по разные стороны баррикад, тем лучше будет и для меня, и для вас.

— Сейчас, в данный конкретный момент, прояснить этот вопрос мы не сможем. Через сутки я буду готов дать ответ. Но вас отсрочка на сутки явно не устраивает. Сразу возникает вопрос: что изменится за эти сутки?

Андрей Ильич с ответом помедлил, постаравшись так сформулировать фразу, чтоб ее содержание еще больше насторожило Сорокина, но вместе с тем и не прояснило ничего толком.

— Хорошо. Не вдаваясь в подробности, могу сказать, что ситуация в течение этих суток изменится, грубо говоря, до неузнаваемости. И я, несмотря на свою полную незаинтересованность в таком исходе, буду вынужден действовать по обстоятельствам. Ни о каком сотрудничестве и даже о переговорах речи не пойдет. Отпадет и возможность реализации «минимального» варианта.

— То есть, — спокойным тоном резюмировал Сорокин, — возникнут обстоятельства, которые заставят вас провести операцию по уничтожению моей группы?

— Мне не хотелось произносить слово «уничтожение», но речь пойдет не о задержании, это точно.

— Иными словами, теперь вы все-таки предъявляете ультиматум… Надо было раньше сказать.

— Раньше я не знал о том, насколько велика ваша информированность. Для человека, с которым собираешься сотрудничать, она даже полезна. А вот для того, кто работает против тебя, — очень вредна. Таких носителей информации всегда лучше нейтрализовать. Но опять-таки повторю, что такой вариант развития ситуации меня крайне не устраивает.

— И что же конкретно изменится за эти сутки? — спросил Сорокин. Тон собеседника озадачил Рындина. Интонации были странные. В них не слышалось даже скрытого волнения или напряжения. Впечатление создавалось такое, будто Сорокин уже знает наперед, какой ответ должен дать Рындин, если вдруг пожелает быть откровенным. Андрей Ильич откровенничать не собирался — это слишком усилило бы позицию его оппонента. Мысль о том, что информированность Сорокина доходит до таких пределов, конечно, ужалила, но только на мгновение. «Блеф — испытанное оружие разведчика, — успокоил себя Рындин. — Он же бывший пэгэушник, там психологическая подготовка на мировом уровне. Не имеешь информации — имитируй ее наличие… Не может он знать об этом. Просто умело держится».

— Пока я могу сообщить вам только то, что сказал, — произнес областной чекист.

— Тогда боюсь, что наша встреча вообще не имела смысла, — с умело отрежиссированным сожалением вздохнул «компаньеро Умберто». — Вы говорили о возможности компромиссов, то есть предлагали вроде бы равноправное сотрудничество. Хотя конкретных направлений этого сотрудничества четко не обозначили. Я таких направлений загодя не продумывал и предложил отложить дело на сутки. Теперь выясняется, что вам ждать некогда и вы просто-напросто начинаете диктовать условия. Откровенного разговора не выходит — вы все время темните. Я показал вам, что осведомлен о ваших трудностях и понимаю всю сложность вашего положения. Вы мне в ответ угрожаете, как говорится, без всякой вуалировки: задерживать не буду, пристрелю, как собаку, если не станешь на меня работать. Это уже совсем не разговор партнеров. Какие тут, к черту, компромиссы и консенсусы — лопай, что дают. Соответственно отпадает и тема для беседы. Будем прощаться?

— Не хотелось бы, — с искренним огорчением сказал Рындин. — Может быть, все же есть возможность найти взаимопонимание?

— Есть, пожалуй, — придав голосу задумчивую окраску, медленно произнес Сорокин, — если вы все-таки просветите меня, медведя из берлоги, насчет того, какие завтра предстоят изменения…

Эта неприкрытая издевка насчет «медведя из берлоги» почти вызывающе намекала: «Ты думаешь, я ничего не знаю, сидя в лесу? Ошибаешься, дорогой…»

— Наверно, я бы мог кое-что сказать дополнительно к тому, что уже сообщил… — неуверенно произнес Рындин.