Потекли длинные минуты. Валерка пробовал считать про себя, но сбился и перестал. Тятя все не появлялся. Ребята сидели, позевывали, ждали…

Неожиданно голос из динамика произнес:

— Запускайте Соловьева.

Ваня встал, поежился, шагнул к двери и скрылся за ней. Валерка остался один. Стало по-настоящему жутко. И Тятя не вернулся, и Ваня ушел. Что-то будет? Охранники по-прежнему молчали, даже словом не перебрасывались. А минуты текли и текли. Может, и часы так, помаленьку, накрапывали…

Ни Тятя, ни Ваня из двери не вышли, когда голос позвал:

— Русаков!

Креститься Валерка не стал, просто вошел в дверь. Успел только заметить, что она двойная.

Это был совсем небольшой кабинет, где за столом сидел мрачный мужичище в камуфляжке и черных очках, заслонявших пол-лица. Ни Тяти, ни Вани в кабинете не просматривалось. Кроме усатого, были еще четыре охранника с дубинками, сторожившими попарно две двери: ту, через которую впустили Валерку, и другую напротив. Перед столом стоял табурет.

— Садись! — приказал усатый, указывая на табурет. Валерка сел и понял, что табурет привинчен к полу на тот случай, если какой-нибудь посетитель решит двинуть им усатого по башке. — Валера, — строго промолвил усач, — я тебе с самого начала скажу, что шансов уйти отсюда живым у тебя очень мало. Так уж получилось, что вы с дружком в очень серьезные дела влезли. Но падать духом пока не надо. Все очень сложно, но не безвыходно. Начнем с того, что ты расскажешь мне от и до, как вы сбежали из части и почему, как оказались здесь, за пятьсот километров от своей части, зачем открыли стрельбу… В общем, все и с максимальной откровенностью. Все, что соврешь, на пользу не пойдет. У меня есть возможность каждое твое слово проверить. Только чистая правда дает тебе кое-какие шансы.

— А если я чего-нибудь позабуду? — набравшись духу, спросил Валерка. — Или перепутаю?

— Разберемся, — произнес усатый, — ты, главное, нарочно не ври. Ну, приступай!

Валерка начал рассказывать. Не очень четко, по порядку. Утаивать и придумывать он не собирался. Незачем было. Усатый слушал, не перебивая. Лицо у него ничего не выражало, глаз из-под темных очков не проглядывало, и понять, верит он Валеркиной исповеди или нет, никто не сумел бы.

Странно, но, рассказывая этому незнакомому и, судя по всему, не самому доброму человеку чистую правду, Русаков как-то незаметно успокоился. В прошедшие сутки он не раз пугался, что называется, до костей и, похоже, перебоялся. Он даже не знал, когда именно очутился в безвыходном положении — то ли тогда, когда выстрелил первый раз в Бизона, то ли еще тогда, когда полез в бутылку и отказался записываться добровольцем.

Единственное, чего Валерка не стал рассказывать, так это то, как вел себя товарищ Тятя. Само собой, усатому не понравилось бы, если б он узнал, что Тятя требовал начальников, обещал расколоться и так далее. Русаков не любил тех, кто закладывает товарищей, но и сам не хотел выступать в роли стукача. В конце концов, то, что Тятя юлил и дрыгался, беспокоясь за свою шкуру, по-житейски вполне объяснимо.

— Так, — произнес усач, когда Русаков закончил свой рассказ стандартной фразой: «Вот и все». — Есть в твоем докладе, юноша, кое-какие противоречия тому, что предыдущий товарищ говорил. Интересно, кто же это из вас врет?

— Это какие же противоречия? — удивился Валерка.

— А ты сам припомни, где врал, и скажи.

— Интересно, — возмутился Русаков, — с чего это вы взяли, что если что-то не сходится, то это я вру, а не он?

— Да так, он на морду поприятней, товарищ твой, — осклабился усатый, — вот ему и хочется верить.