Небось сегодня пострелял, дорвался. Чуть не блеванул, между прочим, когда увидел водителя с вышибленными мозгами. Может, остыл, больше не желает на бойню? А вот у него, Валерки, вроде уже привычка пришла. Убивать уже не страшно, осталось научиться не бояться собственной смерти.

Это, пожалуй, потруднее. Потому что, хоть иногда и вовсе жить не хочется, всё же расставаться с ней жутковато. И даже думать жутко, особенно после того, как… Представишь себя эдаким красавцем на забрызганном кровянкой снегу, издырявленного — жуть берет.

Нет, сдыхать никак не хотелось, даже в условиях вполне заслуженной, хотя и явно незаконной отсидки. Самое интересное, что все те же удобства — а может, и малость покомфортнее — можно было заполучить, и не убегая из части. Если б Валерка вчерашней ночью не дунул за забор с автоматами, а, бросив их на пол, побежал, пока «деды» не очухались, прямо к дежурному по части, то его скорее всего увезли бы на гарнизонную губу, где он сидел бы в более теплом и оборудованном заведении, знал бы наверняка, что три раза в день его будут кормить, разрешат спать в ночное время и будут мирно, без мордобоя, допрашивать. Следователь военной прокуратуры, пожалуй, был прямо-таки Снегурочкой по сравнению с тем самым жутким усачом, которому исповедовался Русаков, и вряд ли стал бы всерьез подозревать, что в Бизона Валерка стрелял по заданию ЦРУ или там Моссада какого-нибудь. Суд, конечно, мог бы впаять Валерке лет десять, но все-таки, ввиду всяких там смягчающих обстоятельств, мог и до восьми скостить… А здесь, в этом не очень понятном заведении, где даже своя тюрьма была, могло случиться все, что угодно. Например, уже сейчас. Придут, стрельнут в затылок — и все. Кому нужен этот Валерка? Никому. Мать сидит, но если б она и на воле была, то ни защищать, ни даже разыскивать милого сыночка не стала бы.

Конечно, можно было бы поразмыслить и над тем, почему его сразу не прикончили. На кой ляд этому усатому чего-то изучать, проверять, разбираться? Прихлопнуть Русакова — и нет проблем. Все просто и ясно. А усатый его зачем-то посадил. Чем-то его Валерка заинтересовал. И чем же, интересно? Ежели, допустим, он думает, что Русаков и Соловьев к нему из ФСБ или там из милиции подосланы, и до сих пор их не пришиб, то, стало быть, хочет выяснить, кто их послал, зачем и почему. Вот от этого могут быть неприятности. Такому дяде никакой закон не помеха. Как захочет, так и будет выбивать всякие там нужные ему сведения. Конечно, если б Валерка был шпион и что-то по-настоящему знал, то, наверно, в два счета сказал бы все, что нужно. Правда, потом его могли бы уже со спокойной совестью пристукнуть. Но по-быстрому, долго не мучая.

Однако Валерка ничего не знал. А потому ничего интересного для усатого и его головорезов сказать не сможет. Соответственно те подумают, будто он упирается, и будут терзать до тех пор, пока он не сдохнет. Возможно, при этом постараются, чтоб сдох как можно позже. Так что Русакову смерть облегчением покажется.

Ничего хорошего не получится и в том случае, если дня три потрясут, как грушу, а потом наконец поверят, что Валерка ничего не знает и никакого задания ни от кого не получал. Опять же пристукнут, но до этого инвалида из него сделают.

Нет, надо же! Одну глупость за другой делал, все дальше и дальше лез в бутылку. Ну, просили по-хорошему записаться добровольцем в эту самую Чечню. Одного его, что ли? Нет, еще семь человек отправляли. Все, в общем-то, такие же, как и он. Наверняка эти семеро тоже понимали, что там убить могут или покалечить. С чего он-то уперся? Бунтовщик нашелся! Упрямство подвело… Как так, дескать, предлагают «добровольцем», а отказаться нельзя? Недаром он с самого начала спросил, приказ это или нет.