— Милая маменька, — сказал Алексей почтительным тоном, — полагаю, что до сих пор вы ни в чем не могли упрекнуть меня, я работал изо всех сил…

— Так что же? Ты делал, что обязан был делать для себя и для братьев…

— Неужели после этого я очень виноват, если на два дня уехал из дому для отдыха!

Дробицкая взглянула ему в глаза и отвечала:

— Правда, тут нет большой вины, а только есть дурной признак, милый Алексей… Почему ты не сидишь по три дня у Буткевичей, либо у Пержховского? Природа тянет волка в лес… Я надеялась переделать тебя, но вышло иначе. Ступай же теперь, куда хочешь, и дай Бог, чтобы там было хорошо…

— Но в самом деле, я не вижу, чем именно я провинился перед вами?

— Ты не согрешил, а только наделал глупостей, — важным тоном отвечала Дробицкая. — Отец дал тебе не нужное воспитание, твоя голова набита Бог знает какими мыслями, а света ты совсем не видел. Тебе грезится, что люди, умеющие говорить складнее, чем ты, уж будто и лучше нас, ну, и ступай же к ним… Но сообрази, подумай хорошенько, будет ли тебе там лучше? Горек чужой хлеб, невкусно чужое угощенье. Там ты чужой и навсегда останешься чужим, хоть бы отдал им половину твоего сердца, они примут от тебя все жертвы, как необходимый долг, но подадут тебе горькую чашу… Ты еще не знаешь, милый мой, того прекрасного света, где у всех на лицах вечная улыбка, на устах вежливость, а в сердце лед и пустота! Юлиан, верно, не любит тебя больше меня… однако ты предпочитаешь его матери и братьям… Бог с тобою, ступай, куда зовет тебя судьба.

— Но я никуда не думаю идти, — сказал Алексей.

— Рано или поздно это непременно случится, чему предназначено быть, то пусть исполнится сразу…

Старушка-мать говорила торжественным тоном, и сын уже не смел прерывать ее. В глазах ее блистали слезы, и во всем существе ее обнаруживалось глубокое волнение.

— Слушай, Алексей! — прибавила она. — Когда ты воротился домой, лишь только я увидела тебя, прямо сказала сама себе, что ты недолго погостишь у нас. Я стерегла тебя, наблюдала — не столько для себя и твоих братьев, сколько для тебя самого… Там нет счастья… Но чему быть, того не миновать… У нас ты только мучился бы, мы с тобою постоянно спорили бы, бранились и раздражали друг друга… Надо этому положить конец…

— Милая маменька! — с чувством перебил Алексей…

— Перестань, пожалуйста, нам необходимо разделиться.

— Разделиться?.. Выгнать меня? — воскликнул сын. — За что же?

— Выгнать?.. Да ты сошел с ума! — грозно произнесла мать. — Что с тобою? Слушай… Не станем делать скандалу, а что нужно, то пусть и сбудется… Тебе уж вскружили голову, заниматься хозяйством ты теперь не способен, они то и знай будут ездить сюда, а ты к ним… С этих пор я не могу на тебя полагаться… На земле, арендуемой у пана Яцека, есть домик, поезжай туда и живи отдельно, я останусь с Яном… дам тебе на обзаведение, не обижу…

— Но Ян не кончил курса наук…

— Он и то уж слишком много знает, пожалуй, и он готов влюбиться в книги, как ты… Не рассуждай напрасно… Я буду руководить им и приучать к хозяйству, надеюсь, ты также не бросишь нас совершенно, но с этого дня ты уже отделен и сам себе пан… Если мать заметит что-нибудь, то поплачет, но не перейдет тебе дороги.