Не зная, что отвечать, Алексей стоял как убитый, в голове его все смешалось… Он хотел умолять мать, думал, что все это было только угрозой, но, взглянув на лицо матери, убедился, что она говорит обдуманно, и что все слова ее были неизменным решением: он потупил голову и замолчал. Дробицкая подошла к нему со слезами на глазах, поцеловала его в голову и произнесла более ласковым тоном:

— Как первородное детище, ты, милый Алексей, всегда будешь занимать в моем сердце первое место, да благословит тебя Бог… да хранит тебя, да наградит за твои жертвы для нас… Пора тебе быть свободным… милый сын… Может быть, я не понимаю тебя, а потому только бы стесняла и отравляла жизнь твою… Будь же свободен!

Алексей залился слезами и спросил почти шепотом:

— Маменька, это последнее ваше слово?

— Последнее и решительное!.. Ведь мы не расстанемся навеки, но ты должен иметь какую-нибудь собственность и быть свободен… Довольно надоедала тебе мать, теперь ты увидишь, лучше ли поступят с тобой люди, которые будут только хвалить да ласкать тебя? Ступай в свет… Да хранит тебя ангел Божий во имя Отца и Сына и Святого Духа…

— Аминь! — произнес Алексей, целуя руку матери…

— Да будет воля Твоя!

Соседи Дробицких всегда хорошо знали, что происходило у них в деревне. Большей частью проводя время в праздности, они исключительно занимались друг другом, и все служило хорошей пищей для их любопытства. Коляска Юлиана Карлинского, подъезжавшая к крыльцу старого дома в Жербах, вызывала всех на улицу. Потом все узнали, что Алексей поехал в Карлин, что прогостит там долго, и не прошло часа после его возвращения, уже по всей деревне летала молва о том, как приняла его мать. Все это раскрашивали, увеличивали и передавали друг другу в чрезвычайном виде. Самые нетерпеливые из соседей уже сбирались на старый двор, дабы взглянуть на Алексея и его мать… Перед вечером пан Мамерт Буткевич уже надел на себя визитную куртку и совсем собрался идти, как вдруг навестил его пан Теодор Пержховский, немножко навеселе и только в таком состоянии искусственной бодрости видавшийся с соседом, а в другое время избегавший его.

— А что, пане сосед, — произнес он с улыбкой, — на старом дворе новости!., а?

— Ну, какие же там новости? — с важностью богача и свысока спросил пан Мамерт. — Уж вы знаете что-нибудь?

— Все до капли. Алексея не было дома пять дней, на шестой он воротился, мать порядком намылила ему голову, они поссорились — и Дробицкий перебирается на дачу Ултайского, которую они берут в аренду.

— О, о, о! — протяжно сказал Буткевич. — Важные перемены! Но правда ли это?

— Палашка стояла у дверей, когда мать делала выговор Алексею и приказала ему идти вон… Она сказала об этом моему Янеку, а Янек — мне. Изволите видеть, этот старый граф Юноша всеми силами старался помирить их, но Дробицкая выгнала его…

— О, о, — повторил Буткевич, — ужасные вещи!

— Истинно ужасные! Я всегда твердил, что у них непременно так кончится, — отвечал Пержховский. — Есть у вас рюмка водки для сварения желудка?

— Заперта! — сказал Буткевич, не желая ни дать водки, ни признаться, что ее не было.

— А отпереть?..

— Ключница забрала все ключи и ушла…

— Я что-то еще хотел сказать… да, вот что… — прибавил пан Теодор, — что бишь хотел я сказать?..

Вошел пан Яцек Ултайский, подал хозяину руку, а с Пержховским раскланялся издали, потому что был с ним в ссоре, так как пан Юзефат Буткевич, женатый на Пержховской, ссорился с паном Ултайским, а брат стоял за брата.