|
Все же есть различие между нами, брат. Ты держишь в руках меч, значит, способен хоть что‑то противостоять страху. А мне что противопоставить страху? Только лечь я могу и подумать – почему бы мне не умереть? Трудно, когда понимаешь, что уже ничего нельзя исправить. Как ни старайся… С другой стороны, ты каждый раз испытываешь страх, когда вступаешь в бой, – конечно, сейчас меньше, а мне этого не дано. Никогда мне не узнать, храбр я или труслив. Знаешь, это грустно, когда впереди сплошная беспросветность. Вот что удивительно, – неожиданно оживился Аларик, – разговаривая с некоторыми людьми, мне становится неуютно, стыдно. Я чувствую себя больным, парализованным трусом. С другими же, такими, как Варзил или Мелисендра, я разговариваю как равный, понимаю, что жизнь не такая уж плохая штука. Ты понимаешь, что я имею в виду? Хоть немного?
Бард грустно вздохнул. Он понимал, как трудно Аларику, как он ищет понимания, сочувствия. Подобная тоска всегда была чужда Киллгардскому Волку. Он уже встречался с подобным испытующим взглядом – так смотрели тяжелораненые солдаты, заглянувшие в лицо смерти и, к своему удивлению, оставшиеся в живых. Вот это смутное, неосознанное удивление, перемешанное со страхом, стыло на самом донышке их зрачков, словно они увидели что‑то такое, о чем так хочется и никак не возможно рассказать. Другой может только посочувствовать этому. Если, конечно, у него отзывчивая душа. Виноват ли он в том, спросил себя Бард, что у него душа грубая, цельная. Точно скала… Жалко? Да, очень жалко брата, но утешить его нечем, хоть целый век сиди рядышком. – Мне кажется, что ты слишком долго оставался в одиночестве, – осторожно заметил он. – Это развивает нездоровую мечтательность… – Он примолк, видно, понял, что не о том ведет речь, и наконец сказал: – Я рад, что ты нашел с Мелисендрой общий язык. Аларик вздохнул и отвел взгляд в сторону, потом вытащил свою маленькую белую ручку из‑под огромной ручищи Барда. Он не понял, с тоской подумал юноша, он ничего не понял, и все равно – брат любит его. Это уже немало. – Надеюсь, Бард, тебе удастся вернуть жену. Так нельзя. Зачем люди так злы? Зачем они разлучили вас? Что мог ответить Бард на подобные вопросы? Он только, невольно подражая Аларику, тягостно, протяжно вздохнул. – Послушай, – обратился к нему Бард, – нам с отцом необходимо отлучиться на несколько дней. Мы возьмем с собой кое‑кого из лерони. Дом Джерил останется с тобой, ты смело можешь обращаться к нему с вопросами. – Куда вы отправляетесь? – Отец прослышал о каком‑то знатоке, который может здорово помочь нам в укреплении обороны. Вот мы и собираемся отыскать его. – Почему бы не приказать ему прибыть ко двору? Регент имеет полное право приказывать любому моему подданному. – Неизвестно, где он живет. Придется искать его с помощью ларана… – Тут Бард замолчал – решил, что подобных объяснений вполне достаточно. – Хорошо, если надо ехать, то поезжайте. У меня единственная просьба – пусть Мелисендра останется со мной, – попросил он. Бард задумался – Мелисендра была лучшей лерони при дворе, однако он не мог отказать брату. – Если она согласится, я возражать не буду.
Бард долго не решался сообщить отцу о просьбе. Однако дом Рафаэль, услышав об этом, согласно кивнул. – Я и не собирался брать с собой Мелисендру. Она мать твоего сына. Бард немного опешил – какая связь между задуманным колдовским действом и его сыном, однако ничего не сказал. Вполне достаточно, что все получилось так удачно – все довольны. Они выехали под вечер и поскакали в сторону старой усадьбы дома Рафаэля. С ними было трое лерони – две женщины и мужчина. |
