Но интуиция уже вопила на все лады, что пора уносить ноги. Я мельком осмотрела остальную часть мастерской, заглянула в маленькую комнатку, служившую, видимо, местом для отдыха. Там стояли узкая кушетка, небольшой столик с чайными принадлежностями и простая тумбочка. На стене висела фотография молодого человека в академической мантии — того самого, которого я видела на фото в магазине. Чен Ли, сын покойного антиквара и приемный сын Ли Чжана, выпускник престижного университета, проведший десять лет в колонии строгого режима.

Я уже собиралась уходить, когда взгляд зацепился за край книги, выглядывающей из-под подушки на кушетке. Это оказался потрепанный томик в мягкой обложке — личный дневник, судя по датам и почерку, который велся на протяжении многих лет. Большая часть записей была на китайском, но встречались и фрагменты на английском и даже на русском. Пролистав несколько страниц, я с удивлением обнаружила, что русские записи становились все чаще ближе к концу дневника.

Не раздумывая, я сунула книгу во внутренний карман куртки. Чтение чужих дневников — занятие, конечно, неэтичное, но, когда речь идет о расследовании убийства, этические соображения временно отступают на второй план.

Я осторожно вернулась к входной двери, вслушиваясь в каждый шорох. По-прежнему тихо. Заглянув в щель между шторами, я убедилась, что улица пуста, и выскользнула наружу. Замок защелкнулся за моей спиной.

Уже добравшись до машины, я позволила себе выдохнуть. Странное ощущение не покидало меня — словно я только что прикоснулась к чему-то значительно большему, чем просто месть за старую обиду. За всем этим стояла история, корни которой уходили глубже, чем просто судебный процесс десятилетней давности.

Уже сев в машину, я поймала за хвост осторожную мысль. Кто-то что-то мне говорил очень и очень интересное. Только я это что-то упустила. И что же?..

Так, ага. Элизабет Крутовская в своем истеричном раздрае упоминала о том, что Дорохов встречался с каким-то китайцем. Она мельком видела эту сцену. И было сие на нейтральной территории — у торгового центра.

Я набрала номер Гарика и попросила его, если вдруг у него появится возможность, добыть для меня записи с камер у торгового центра. Все-таки журналисты — это особая категория людей, и знакомых, приятелей, друзей у них по всему городу натыкано. И поехала наконец домой, разбираться с полученными не вполне законным путем бумагами.

— Ты вообще представляешь, который час? — Сонный голос Ленки-француженки в телефонной трубке звучал так, будто я разбудила не подругу, а голодного медведя в середине зимней спячки.

— Ленка, милая, у меня к тебе дело государственной важности, — я старалась говорить максимально убедительно.

— В четыре утра все дела имеют государственную важность только для президента и рожениц, — проворчала она. — Ты точно не беременна?

— И президентом точно не стала, — парировала я. — Но у меня есть китайский дневник, который нужно перевести.

— Стоп. — В ее голосе появились нотки недоверия. — С каких пор я стала специалистом по китайскому? Я преподаю французский, если ты забыла.

— А еще до этого ты четыре года жила в Шанхае и преподавала там русский и французский. И именно ты мне хвасталась, что даже научилась читать по-китайски, чтобы уметь заказывать еду, где нет меню на английском.

В трубке повисла пауза.

— Таня, я тебя ненавижу. За то, что ты все помнишь, и за то, что звонишь в такую рань. Я приеду через час. Но ты должна будешь меня кормить. И кофе. Много кофе.

— Обещаю королевский завтрак. С круассанами.

— С французскими круассанами в нашем городе? Ты меня смешишь! — фыркнула Ленка.