— Вот план особняка, — Кирьянов развернул чертежи на капоте полицейского фургона. — Чайный домик находится здесь, в южной части парка. Два входа — главный с севера и служебный с юга. Окна небольшие, с решетками.

Он посмотрел на часы.

— Сейчас семь сорок пять. В восемь десять начинаем операцию, если от Татьяны не будет сигнала раньше.

Я проверила микрофон, спрятанный под воротником моей черной водолазки.

— Проверка связи, — тихо произнесла я.

— Слышим тебя четко, — отозвался техник из фургона. — Дальность действия — до пятидесяти метров на открытой местности, чуть меньше в здании. Если что-то пойдет не так — два раза постучи по микрофону. Это будет сигналом к немедленному входу группы.

Я кивнула и повернулась к Кирьянову.

— Что ж, не буду заставлять зрителей ждать.

— Татьяна, — он положил руку мне на плечо. — Не рискуй понапрасну. Жизнь Дорохова важна, но твоя — важнее.

— Ох, Киря, — я усмехнулась. — Только не говори, что ты начал за мной ухаживать. Что скажет твоя жена?

Он фыркнул, но руку не убрал.

— Я серьезно. Будь осторожна.

Я кивнула и двинулась в сторону особняка. Ночь сгущалась. Дождь прекратился, оставив после себя туман, который теперь стелился над землей, придавая всему происходящему еще более мистический оттенок.

Я была одета во все черное — идеальный наряд для ночной операции. И, как я мрачно пошутила про себя, универсальный цвет для похорон. Черная водолазка, черные брюки, черная куртка из мягкой кожи. Только бледное лицо и светлые волосы, собранные в тугой узел, выделялись в темноте.

Особняк на Ольховой, 17, был построен в конце XIX века каким-то промышленником, разбогатевшим на текстильных фабриках. После революции здание служило то музеем, то санаторием, то складом. В 1990-х его купил китайский коллекционер Чжоу Лян и превратил в настоящий дворец восточной культуры. После его ареста и последующей смерти дом перешел к Дорохову — как я теперь знала, нечестным путем.

Я обошла главное здание особняка по широкой дуге, держась в тени деревьев. Парк вокруг дома был запущен — никто не ухаживал за ним годами. Вековые дубы и клены тянули свои ветви к небу, создавая причудливый лабиринт теней на земле.

Чайный домик виднелся в глубине парка — небольшое изящное строение в традиционном китайском стиле с изогнутой крышей и резными колоннами. Из его окон лился слабый мерцающий свет — похоже, от свечей.

По плану я должна была направиться к главному входу особняка, но в последний момент передумала. Что-то подсказывало мне, что традиционный путь — не лучший вариант. Согласно старым чертежам, которые я видела в архиве, существовал еще один, тайный ход в чайный домик — через заросший пруд за ним.

Я резко свернула с тропинки и направилась к задней части чайного домика. Туман стелился над заросшим прудом, превращая его в мистическое зеркало. На секунду мне показалось, что я вижу в нем не свое отражение, а лицо женщины — возможно, жены Чжоу Ляна, покончившей с собой от позора. Но наваждение быстро рассеялось.

За прудом начинался небольшой подъем к чайному домику. Именно здесь, согласно чертежам, должен был находиться вход — небольшая дверь, скрытая за декоративной решеткой, увитой плющом.

Я нашла ее почти сразу — пальцы нащупали холодный металл старинной ручки под слоем влажных листьев. Дверь поддалась неожиданно легко, без скрипа. Похоже, ее недавно смазывали.

Сердце стучало где-то в горле, когда я осторожно скользнула внутрь. Тусклый свет десятков свечей освещал небольшое помещение, которое когда-то, видимо, служило кладовой.