А вот тоскливый, тянущий, влекущий и какой-то светло-грустный вой козы, похожей на мягкое сердце с тремя трубками-обрубками, торчащими из кожаного меха: движется и дрожит, как живая… У плачущей козы рожек нету, а рожки живут отдельно — два выдолбленных древесных кусочка сложены и претуго обмотаны берестой… если из сухого можжевельника долбить, то рожок подлиннее будет и ной его сумрачнее, как тоска ночная в животе; а маленький березовый визгуночек поет светло-солнечно, играется точно хороводная любовь — чистая, бес поцелуйная, полудетская зазнобочка под сердечком…

— «Слухач кличет няньку слышу колеса от полуночи».

…А вот игруньи на смыках. У мужиков луки крутые, тяжелые, а у девок — нежные, потешные… Лучок — изогнутую веточку с тремя тоненькими струноньками — прижимают вертикально, тетивой наружу, прилаживают промеж грудей, и потому гудение смычка получается таинственное, зазывно-горемычное, будто из самой утробы идет, от сердца, и у каждой гудочницы — свой тон, свой щекот и щебет отголосков… Идут девки в белых рубахах, тащат в руках огромные тяжелые венки, лентами по траве, гудят и заливаются на тысячу солнечных голосов, а вокруг рассыпается густо и понизу — как полчища цикад, как трескот саранчи — ровный шорох трещоток и ложек…

Теперь я не только слышу, я вижу их — это белое, теплое белое море. Как пена шипящая, как хлопья черемухи, как рыхлая одурь цветочного мыла по зеленой волне идут, обтекая склоны холма, сотни, сотни стожаровых девок на гулянье, на звездное выданье — белое стадо, свежий снег юности. Тысячи, у каждой на голове веночек, в руке «луч» — факел. Пока незажженный.

— «Старший птицебой кличет няньку вижу вдали четыре крупные повозки шестериками, движутся с севера».

…Растекается белое живое море круговоротами пены, хороводами-кольцами переваливает по склонам медленно-вязко, игрою пятен змеиных завораживает… Не дожидаясь посадниковой дочки, кое-где уж ключами горячими закипает праздник — звездочки желтых костров зажигаются в черной траве, и вскоре весь берег похож на послушное отражение стожаровых горних соцветий. Жирные усатые звезды жмурятся, шевелятся в небе, тонкими струйками разбрызгивают небесную пыльцу на непокрытые светлые головки, на кудрявые волны и тугие проборы, на плечи и груди в нечистых промокших рубахах…

— «Стерх наезднику телеги с пшеницей прибыли можно пускать синичек».

И через пару мгновений в волшебном эфире короткая фраза:

— «Слухач кличет няньку чую железные крылья свистят».

* * *

Девки визжат и прыгают на красные щиты, полными пригоршнями швыряют смятые влажные цветочные головки, закидывая железных улыбающихся телохранителей ромашковым снегом; раздвигая щитами визжащую девичью толпу, Метанкины телохранители медленно, но верно продавливают дорожку в теплом человечьем море — посадникова дочка движется к вершине холма. Теперь ее ясно видно на многих экранах — серебристо-белая тонкая фигурка лучится от сияния жемчуга и крупных алмазов, усыпавших кокошник и плечи, отяготивших уши ласковым звоном…

— «Слухач кличет няньку чую слабый гул».

Стройна и прекрасна посадникова дочка — но видно, как прогибается шейка от тяжести драгоценной поднизи на густо умащенных волосах, как плети повисли ручки, скованные золотом грузных опястий, и пальцы сияют сплошным платиновым блеском перстней; кровавой игрою рубиновых искр охвачены руки, и бедра, и тонкий стан… Половину казны своей любящий Катома нагрузил на доченьку, как на тягловую кобылку.

— «Слухач кличет няньку слышу неясный гул будто воздух сипит из кузнечных мехов».

— Осы сожрали восковую печать, — поспешно прошептала Феклуша — Это воет перцовый туман, вырываясь из сосудов.