— Поди-поди, Гнедушка, — хихикнула юная ведьма. — Приляг, дружочек, пузиком на амбразурку.

Гнедан покосился и почесал ржавую макушку.

— Ровно на три минуты, Гнед! — умоляюще крикнул я. — Любой ценой. Вейся ужом, но чтобы парни замешкались, понял?!

— Слушаюсь, патрон! — рявкнул самоотверженно забагровелый Гнедан и ринулся к дверям — огненный и бесстрашный, как пылающая рождественская елка. — Я задержу их, патрон!

— Три м-минуты тебя не спасут, балбесушка ты гнойный, — мяукнула Метанка, сладострастно жмурясь в мою сторону. — Снимай штанишки. Сейчас тебя будут порицать. Заслуженно и жестоко.

В подтверждение этих подлых слов с улицы донесся звон чего-то разбитого и громовой голос зычно прогудел:

— Мстиславка! А ну отвор-ряй!! Живо!!!

Загремело железом по железу. Ага, понятно. Катомины бородачи плющат моих секьюритей на входе. Я поежился. Спокойно, все идет по плану: боярин обнаружил пропажу дочки и, разумеется, сразу вспомнил обо мне.

Срочно сховать Метанку! Я решительно повернулся к этой веснушчатой кобре, изгибавшейся на резной лавочке в приступах плотоядного хохота. Со стальной ласковостию в голосе произнес:

— Рыбка моя! А знаешь что? А вот у меня есть смежная комнатка… до чего уютная! Ступай-ка туда, а мы с папулечкой твоим, с боярином Катомочкой, по-мужски покалякаем…

— Ой, — улыбнулась хищница, вздергивая бровки. — Отчего задрожали мощные коленки нашего героя? Неужто герой испугался, что папа Катома застукает нас вдвоем? Не бойся, возлюбленный. Иди сюда, тварь подленькая, будем публично целоваться.

Неуместный юмор, правда? Я подскочил и зашептал в розовое ушко, нежно скрипя зубами:

— Крошка моя… Ступай, пожалуйста, вот в ту заднюю комнатку, кхм, быстро. Иначе все испортишь, звездулечка ты моя, кхм, ясная! Да оторви тело от дивана, блин, в натуре!

— M-м, как интересно, — томно зашептала выдра, растекаясь по лавке пуще прежнего. — Обязательно испорчу твой подлючий план. Ха-ха, именно так. Ой, как суперско я придумала. Пускай тебя на колышек посадят.

Хищно оскалив белые зубки, она сузила глаза, и вдруг…

— Папочка! Иди скорей сюда-а! Он меня насилуе-ет!!!

— Прекрати! Что ты орешь, ду…!!!

— Что?! Как ты посмел меня назва…???

— Душенька моя, зачем шуметь??? Нам с папой Катомой надо побеседовать наедине! Срочно!

— Хи-хи, щас. В гробике наблюдаю вас всех, в белых сандалиях.

Рев и грохот в сенях. Небось, вешалку повалили — с моими парадными кольчугами. Истошно визжат сенные девки. Мои девки.

— Ты… ты ничего не понимаешь! Катома сейчас ворвется! Если он узнает, что мы — давние знакомые… Это конец!

— Тебя четвертуют? Будет зрелищно.

— Дура! Катома догадается, что я вовсе не спасал тебя от киднепперов! И сразу — хрясь! Уроют меня. Понимаешь?!

— Земля тебе пухом, милый.

Бух-бух-бух! Чужие сапоги по моей лестнице. Очень тяжелые сапоги. Много, много людей. Они все ближе! И голос резкий, как визг электродрели:

— Пр-р-ропустить! Дор-рогу посаднику, щукины дети! Мстиславка, выходи!

Сначала, безусловно, четвертуют, затем вырвут ноздри, обезглавят и сошлют в Сибирь, где холодно. Это факт. А все из-за злобной веснушчатой крыски. Ладно, тля зловредная… Я все-таки затащу тебя в кладовку, щас увидишь. Вот тебе мой последний довод! Держи в обе руки.

— Ты, видимо, не осознала, крошка, — прохладно сказал я, унимая дрожь в теле.