Они очутились в прохладной комнате с покатым потолком, ничем не напоминающей таинственный кабинет, который Эва нарисовала в своем воображении. После подъема по темной лестнице помещение радовало глаз собравшихся солнечным светом, чистотой и какой-то девственно-невинной атмосферой. Короче говоря, ничего зловещего в ней не было. На окнах висели развевающиеся на ветру маркизетовые занавески, а кровать из кленового дерева украшало подобранное в тон этим драпировкам яркое, цветастое покрывало. Они увидели на стенах старинные японские акварели, а полированные полы были покрыты циновками, явно привезенными из Японии.

— Какая очаровательная комната! — невольно воскликнула Эва. — Неудивительно, что Карен любила здесь писать.

— А по-моему, тут душновато, — не согласился с нею доктор Макклур. Он подошел к открытому окну и повернулся к ним спиной.

— Какая причудливая смесь Востока и Запада! — отметил Эллери, бросив взгляд на крохотный столик из тикового дерева, на котором стояла старая пишущая машинка. — А вот внизу никакой пишущей машинки нет. Это странно и даже ненормально.

В углу комнаты стоял холодильник, над ним висела обычная кухонная полка, а рядом находилась газовая плита. Миниатюрная ванная комната выглядела вполне современно, а коридор соединял ее со спальней, где было лишь одно окно и одна дверь. Судя по внешнему виду этой верхней небольшой квартиры, здесь жила женщина с тонким и изысканным вкусом и к тому же затворница. С миром ее соединяла только ведущая на лестницу дверь спальни.

— Вот образец настоящего одиночества, — проговорил Эллери. — И как ей это удавалось — делить свое время между комнатами внизу и этой мансардой?

— Она написала тут «Восьмое облако», — со слезами на глазах пояснила Эва. — И я никогда не думала, что здесь… так мило.

— Насколько мне удалось выяснить, — сообщил инспектор Квин, — она запиралась тут на неделю или две, когда хотела написать что-нибудь значительное.

Эллери окинул взглядом ряды бамбуковых книжных полок, выстроившихся у стен. Здесь были справочники по меньшей мере на полудюжине языков мира, много японских книг, романы Лафкадио Херна, труды Чемберлена, Астона и Окамы, переводы японских поэтов на английский, французский и немецкий. И посередине японской классики — католическая литература, потрепанная из-за частого пользования. А на столе и в его ящиках, которые Эллери внимательно осмотрел, скопились еще целые груды книг, отрывков рукописей. Связка загадочных, аккуратно напечатанных заметок, то есть обычные аксессуары любого писателя, позволяющие проследить его жизненные этапы и творческий процесс. Бесцеремонное обращение Эллери с бумагами показалось Эве настоящим святотатством.

Наконец он достал изящный футляр из слоновой кости, украшенный резьбой. К нему на шелковом шнуре была прикреплена монета с японскими иероглифами.

— Да, это футляр для ножниц, — кивнул инспектор.

— А ты нашел их вторую половинку?

— Пока нет. Возможно, ее уже давно потеряли.

Эллери отложил футляр, осмотрел комнату и подошел к открытому гардеробу, до отказа набитому женскими платьями. Все они были достаточно старомодные, выцветшие и полинявшие, а на нижней полке стояли два ботинка. Но ни шляп, ни пальто он там не увидел.