Это она, она являлась Антону в зеркале и матери его являлась, и каким-то образом была связана и с его семьей, и с семьей покойного Годлевича. И может быть, с Паммелем, тоже умершим перед зеркалом, из которого наверняка выходила она. И это означало – смерть.

У себя в комнате он бросился на диван, положив рядом коричневую тетрадь. Закрыл глаза, пытаясь справиться с тошнотой и болью под ложечкой, но тетрадь придерживал рукой, словно боясь, что она испарится, как и зеркало. В сонном мозгу тихо шевелилась какая-то мысль, не дававшая ему покоя, пока наконец он не осознал, что зеркало, исчезнувшее из комнаты Паммеля, оказалось у понятого Годлевича, причем сам Годлевич непонятно откуда там взялся. Мать сказала, что его привел кто-то из работников милиции, кто именно, она вспомнить не может. А при осмотре трупа Годлевича тоже объявился какой-то левый понятой, непонятно откуда взявшийся. Не у него ли теперь зеркало, переходящее по наследству к понятым?

Он пожалел, что сообразил поздно, участкового уже не найти. Ладно, будем надеяться, что до завтра оно не пропадет, а завтра придется наведаться к этому понятому. Как там его? К Полякову Герарду Васильевичу.

Зазвонил телефон, его резкий голос заставил Антона вздрогнуть. Не открывая глаз, он нашарил телефонную трубку и хрипло сказал:

– Але!

– Антон? Это Таня.

Антон с трудом удержался, чтобы не сказать: «Какая Таня?», но вовремя вспомнил, что это секретарь из прокуратуры.

– Ты на работу не вернулся... У тебя все в порядке?

Антон помолчал, соображая, что же наврать по поводу своего отсутствия на работе. Шефа-то он не предупредил, ни у кого не отпрашивался, а наставницу свою второй день уже не видел. Но Таня продолжала, не дожидаясь его ответа, чем сильно его выручила:

– Тебе опять плохо? Хочешь, я тебя навещу?

Выдавив, что будет счастлив, и продиктовав адрес, Антон положил трубку и некоторое время ворочался с боку на бок, ненавидя себя за мягкотелость. Он лично всегда терялся и переживал, если звонил кому-нибудь, а ему в лоб предлагали позвонить попозже, поскольку там люди заняты или ждут звонка, или что-нибудь еще. В таких случаях он чувствовал себя как оплеванный, поэтому сам никогда не прерывал таким образом разговора, даже если у него ванна переливалась через край или котлеты горели на кухне. И уж тем более не мог он отфутболить доверчивую девушку, напрашивавшуюся в гости уже второй раз.

Решив, что угощать ее будет чаем с печеньем, Антон расслабился. Чай мама заварила утром, как обычно, печенье в доме не переводилось – и мама, и Антон его с удовольствием грызли, особенно за работой, если писали какие-то документы, так что с этой стороны все было в порядке. В комнате у него вполне прилично; правда, он вспомнил, что около дивана валяется пара его грязных носков, которые он забыл бросить в стиральную машину, но успокоил себя тем, что отнесет их по пути, когда Таня позвонит в дверь, и ему придется вставать, открывать.

Проснулся он от двух женских голосов, один из них был мамин, второй – явно Танин. Значит, мать уже дома, и сама открыла Тане. Как же он не услышал звонка? Кряхтя, он сел на диване, нашарив босой ногой комочек грязного носка. Нести его в ванную времени уже не было, поэтому Антон ногой затолкал его под диван.

Выглянув в коридор и щурясь от света, он действительно обнаружил там мать и Таню, снимавших плащи. Так вот почему он не слышал звонка – мать подхватила Таню, возвращаясь домой из универа, они, скорее всего, столкнулись на площадке у квартиры и вместе вошли.