– Плевако? – с детской непосредственностью спросила Таня.

Антон не удержался и фыркнул.

– Что ж, кроме Федора Никифоровича, и адвокатов на Руси не было?

– Федора Никифоровича?

Антон понял, что имя-отчество столпа российской адвокатуры студентке второго курса юридического института неведомо.

– Плевако так звали, – пояснил он. – А прадед мой – Урусовский Михаил Иванович. Таня, вот тебе полотенце, иди в ванную.

– А ты? – спросила Таня.

– Иди, я позже.

Таня помолчала.

– Понимаю, – наконец сказала она. – Мама, неудобно...

Антон кивнул, хотя ничего такого и не предполагал, и даже не ожидал, что Таня имеет на его персону какие-то виды сексуального характера. Он почувствовал, что покраснел; и чтобы скрыть это, фальшиво закашлялся. Таня постучала его по спине, Антон от ее прикосновения вздрогнул и покраснел еще больше.

– Антон, не переживай, – вдруг сказала она. – Я понимаю, что ты еще плохо себя чувствуешь. Не бойся, приставать не буду.

Антона бросило в краску всего, с ног до головы. Ну ты и сундук, выругал он себя мысленно. Девушка тебе отдаться готова, а ты, сундук, ведешь себя как портье в гостинице. Бежать, немедленно бежать! Он быстро чмокнул Таню в щеку и, круто повернувшись, вышел.

Сидя у себя в комнате на постели, Антон поглаживал тетрадь в коленкоровом переплете и краем уха прислушивался к звукам, доносившимся из кабинета. Таня чем-то шуршала, наверное, листала книги, потом что-то звякнуло – уронила, видимо, какую-то антикварную безделушку, из тех, что в изобилии расставлены по книжным полкам. Потом щелкнул выключатель, и все затихло. Антон развернул истершийся на сгибах листочек и перечитал фиолетовые строчки, которые они с Таней проштудировали уже не один раз.

«Моя дорогая, любимая, бешено, страстно обожаемая Анна!

Еще часа не прошло, как мы расстались, а я уже сгораю в огне. Прошу тебя, от сердца искренне прошу, будь наконец моей безраздельно. Решись. Оставь своего адвоката, он не может дать тебе того, что дам тебе я! Ты – драгоценность, бриллиант чистой воды, который нуждается в достойной оправе! Помнишь, как я впервые увидел тебя? Былsoiree  у М-ских, и я нечаянно зашел в туалетную, когда ты поправляла прическу перед зеркалом. Наши взгляды встретились в зеркале, и я понял, что полюблю тебя навсегда, на всю жизнь.

Да, мой брак был препятствием к тому, чтобы мы воссоединились, но теперь, теперь, когда я вдовец, я могу... Могу?! Да что я – хочу, страстно желаю бросить все, что у меня есть, к твоим ногам! От сердца прошу, умоляю: мы должны наконец объясниться с Михаилом, и ты войдешь в мой дом. Решись.

Люблю, тысячу раз люблю – Э. П.»

Рядом с этим письмом Антон положил копию письма осужденного Паммеля Сталину, извлеченную им из маминой папки. Да, сомнений быть не может: тот же почерк, инициалы совпадают, «Э. П.» вполне может расшифровываться как «Эдуард Паммель». И главное – одни и те же обороты письменной речи. Это «от сердца прошу», резанувшее Антона, еще когда он читал страстное письмо к Генералиссимусу с просьбой разрешить послужить Родине, в письме к женщине встретилось даже дважды.

Вытащив из тетради фотографию дамы в шляпе, Антон еще раз вгляделся в нее, но внезапно заломило виски, и фотопортрет пришлось отложить. Когда он брал фотографию, тетрадь сама собой раскрылась на первой странице, и Антон обнаружил то, чего не замечал, когда они читали дневник с Таней: что несколько начальных страниц аккуратно отрезаны у самого подшива. Пролистав его, Антон увидел, что и в середине кто-то вырезал страницы. Так что стало понятно, почему дневник не имел ни начала, ни конца, сумбурно обрывался.