Тем более, что записи в дневнике были сделаны не тем почерком, что письма, другим.

«12 февраля 1918 года. Эта женщина сведет меня с ума. Я знаю ее три месяца, и не перестаю удивляться ее власти над мужчинами. Стало быть, и надо мной. Когда мы познакомились, она жила с адвокатом М. У., который увел ее от мужа. У М. У. связи, он знаком с Тойво Саволайненом. Но я поклялся, что придумаю способ, чтобы завладеть ею, и то, что она старше меня на девять лет, ничуть не охлаждает, а только подстегивает меня.

Она очаровала меня с первого взгляда, и не только своей красотой, но и дерзкими словами, и не менее дерзкими поступками. В тот же миг, когда меня представили ей, между нами пробежала какая-то искра, подобная электрической. В тот вечер она вскружила головы троим мужчинам, бывшим в компании с нами. И я убежден, что она делала это нарочно, чтобы подразнить меня. Каждый раз, принимая знаки внимания от восхищенных поклонников, она дерзко взглядывала на меня, словно спрашивая, оценил ли я ее стремительные победы. О, да! Я оценил то, с каким изяществом она дала мне понять: ее магнетизм способен заставить любого самца швырнуть ей под ноги свое состояние, свою судьбу, и, в конце концов, всю свою жизнь. И я готов.

Я уверен, что она будет моей. Пусть ненадолго, но моей. Косвенным подтверждением моих ожиданий служит тот бурный миг нашей истории, в который судьбе было угодно свести нас: мы впервые увидели друг друга в октябре тысяча девятьсот семнадцатого, на третий день этой ужасной смуты, которая длится до сих пор.

Иногда мне кажется, что это – зловещее предзнаменование, предвестие разрушения наших жизней, но вера в себя берет верх, и я укрепляюсь в убеждении, что обстоятельства и время нашей встречи – это знак торжества новой любви.

Странно, что тогда, в первые дни после переворота, все мы недооценивали разрушительной силы того, что было предпринято большевиками. Мы беспечно предавались праздной жизни, кутили, танцевали, смеялись, наивно полагая, что буря пройдет мимо. Да, люди, неравнодушные к судьбам Отечества, конечно же, имели свои политические симпатии и антипатии, но, видимо, наша молодость и жажда жизни нивелировала в нашем сознании значение этих политических игр.

Впрочем, допускаю, что не вправе говорить от лица всех молодых, ограничусь только своим кругом. Мой отец, царствие ему небесное, скончался, не дожив года до Смуты, оставил мне приличные деньги, чтобы я мог вести достойный образ жизни. Трудно представить, как бы я мог заработать себе на жизнь сейчас, после Октября. Если бы я был модным поэтом, таким как Блок или Северянин... Впрочем, говорят, что Блок тоже не роскошествует, да и Северянин с трудом обеспечивает семью. Но я, я вообще делаю на этом поприще только первые робкие шаги. Если бы не отцовские средства...»

«26 июля 1918 года. Одному Богу известно, как она умудряется сохранять свой внешний блеск. Она похудела, осунулась, но красива и обольстительна по-прежнему. Я мучительно ревную ее к М. У., и гоню от себя мысли, что он – не единственный, кто должен возбуждать мою ревность. Дела его совсем плохи, я вообще удивлен, как смог он столь долго поддерживать уровень жизни, к которому она привыкла. Он выглядит значительно хуже, чем она. Они не уехали, как этого можно было ожидать, остались в Петрограде, все в той же квартире, но я слышал, что М. У. заложил уже свои часы.

Впрочем, его дела могут поправиться: на прошлой неделе Тойво С. устроил его в ВЧК, что расшифровывается как Всероссийская Чрезвычайная Комиссия, созданная для борьбы с контрреволюцией и саботажем, на какую-то скромную должность, пользуясь тем, что Фел.