У тела мужчины на первой каталке отсутствовали ноги до самых бедер, руки, нижняя челюсть, нос и глаза. Серебристо-серая кожа затягивала все места срезов, тело было холодным, застывшим, сердце билось лишь раз в несколько часов, подкачивая специальную морозостойкую искусственную кровь. Во время того как Трент осматривал пациента, каталка издала предупреждающий сигнал и двинулась к двери из зоны приема. Проводив ее взглядом, Трент шагнул к другой, противоположной двери, толкнул ее, взобрался по винтовой лестнице и оказался на наблюдательном пункте, предназначенном, впрочем, не для надзора за госпиталем, а для исследователей и студентов.

Поглядев на атомарник, оставленный тут заряжаться, Трент рухнул в одно из четырех находившихся здесь кресел.

Перед креслами изогнулся панорамный экран, разбитый на множество окон, в каждом из которых демонстрировалась какая-то сцена из жизни больницы. Над подлокотниками висели контрольные голограммы. Откинувшись на спинку, Трент запустил руку в голограмму, порылся в меню, выделил пациента, которого только что осматривал, и включил видеосистему слежения.

– Нездоровое влечение? – хмыкнула Сепия, развалившаяся в другом кресле.

– Могу то же самое сказать о тебе.

Трент кивнул на экран перед ней, показывавший Коула в монтажной, который через форс занимался перепрограммированием всего и вся. Сепия же с остекленевшими глазами всматривалась в то, что выдавал ей непосредственно в мозг ее форс, пытаясь разобраться, что именно делал психотехник.

– Понимаешь хоть что-нибудь?

Сепия моргнула, и взгляд ее не сразу, но стал осмысленным.

– Похоже, большинство из них в самом разгаре сезона суицида – многим перевалило за двести лет, и они устали от жизни.

Трент поморщился:

– Да, Спир говорил мне.

– Когда становишься старше, время как бы бежит быстрее, ведь разум не стремится записывать всё, что ты делаешь. Иначе череп просто лопнул бы, не вместив подробные воспоминания о тысячах выпитых тобой чашек кофе.

– Да, знаю.

– Чем меньше разнообразия в твоей жизни, тем быстрее ты достигаешь той точки, когда полностью переходишь на автопилот, не делая ничего нового, не совершая ничего, что стоило бы навсегда сохранить в памяти. В прошлом это усугублялось старостью и быстро заканчивалось смертью.

– Урок истории?

– Если не хочешь, чтобы я рассказывала по-своему, то я и стараться не буду.

– Извини, продолжай, пожалуйста.

– В наш век неизменного физического здоровья мозгу не грозит дряхлость, но он достигает высшей степени внутреннего опустошения, обычно это происходит где-то в интервале между ста пятьюдесятью и двумястами пятьюдесятью годами, в зависимости от того, насколько разнообразной была твоя жизнь. Эффект можно до некоторой степени свести на нет психоредактированием. Однако люди не желают избавляться от знаний и опыта лишь для того, чтобы начать то же самое сначала, и обычно, когда человек оказывается у черты, становится слишком поздно, поскольку он уже ищет новизну, чтобы облегчить скуку. И «новизна» эта принимает всё более опасные формы.

Трент кивнул:

– Я понимаю, отчего тех, кто объят апатией, влечет опасность, но как могли люди, такие старые и наверняка мудрые, избрать своим путем поклонение прадорам?

Сепия отмахнулась:

– Поиск новизны – это не только поиск новых занятий, это еще и необходимость в новых жизненных позициях.