Я сразу же подумала о моем отце и Кэт. Да — это скандал. Но хотелось бы знать больше.

— Значит, король заплатил Джейн за то, чтобы она молчала о его отношениях с матерью Анны? Значит, он спал с Анной, с Марией и с их матерью?

— Да, девчонка услышала именно это. Джейн заплатили, но это сделал не король, а кто-то другой.

— Кто же?

— Горничная не знала. Кто-то при дворе.

— Кардинал, — заявила Энн Кейвкант. — Он богат.

— Или отец Анны, — предположила я.

Я постаралась представить себе неприглядную картину во всех подробностях. Получалось, что Генрих соблазнил всех женщин в семье Болейн (раньше я никогда не слышала ни о чем подобном), а Джейн это знала. Она пригрозила поделиться своими знаниями со всем светом и потребовала награды за свое молчание. Но одной угрозы скандала явно было мало. Видимо, секрет, который знала Джейн, мог как-то повредить Великому Делу Короля: выбить почву из-под ног королевских законников, ходатайствовавших об аннулировании брака Генриха и Екатерины, либо сделать невозможным будущий союз Генриха и Анны, если это ходатайство будет удовлетворено. А действительно ли король собирается жениться на Анне? Я дала себе зарок непременно поговорить с Недом.

Пока же мы наблюдали за развитием событий, ждали, прикидывали, обменивались мнениями о том, что знали или подозревали. До нас доходили слухи о великих потрясениях, случившихся за пределами нашего острова: о битве при Мохаче, где армии турок наголову разбили христианское воинство, о разграблении Рима — этого сердца и средоточия нашей веры — императором Карлом, племянником королевы Екатерины, об осаде и пленении Папы; о народной войне, огнем вспыхнувшей в северных имперских землях, где крестьяне поднялись против своих хозяев. Многие, услышав такие новости, открыто говорили о том, что конец света близок и что библейский Апокалипсис не за горами.

Но наш двор в те дни жил лишь напряженным ожиданием другого конца — смерти брака короля Генриха и королевы Екатерины. А нас — обитательниц покоев королевы — больше всего страшило близкое крушение нашего маленького, тесного мирка, в котором все вокруг было таким знакомым и правильным и которым мы так дорожили.

Первой болезнь пришла к Лавинии Терлинг. Сначала ее зазнобило, потом бросило в жар, а затем она покрылась испариной, стала жаловаться на нехватку воздуха и требовать хотя бы глотка холодной воды.

В тот день с безоблачного июньского неба на нас сияло щедрое летнее солнце, и мы, признаться, изрядно вспотели, пока готовились к переезду из Гринвича в Уолтэмское аббатство в Эссексе, чтобы пуститься в наше традиционное летнее путешествие. Суета стояла страшная: слуги укладывали постельное белье и гобелены, посуду и ковры, кухонную утварь и безделушки, одежду и охотничьи принадлежности в сундуки, ларцы и корзины, собаки лаяли, застоявшиеся под солнцем лошади били копытами и заливисто ржали.

А Лавиния меж тем зябла. Не успели мы подумать, что она, должно быть, простудилась, как ее голубые глаза затуманились, изящный рот некрасиво задергался, а губы плотно сжались. Лицо ее сначала разрумянилось, а потом покраснело. Светлые волосы под чепцом взмокли, пот полился обильными ручьями по шее, пятная лиф платья.

— Джейн! — позвала меня Лавиния.

Я увидела ужас в ее глазах.