— Золото? Земли?
Я прижала ладони ко лбу. Я вся дрожала, как в лихорадке.
— Нет, мой царевич, — ответила я, опуская руки и стараясь успокоиться. — Я хочу, чтобы ты надиктовал свиток, где будет записано, что если ты станешь царем, то сделаешь меня царицей Египта. Я хочу, чтобы свиток был написан рукой жреца или любого писца, которому ты доверяешь, и отдан мне на хранение. И не забывай, что я прекрасно умею читать.
Некоторое время он смотрел на меня в изумлении, потом удивление на его прекрасном лице сменилось веселостью, и он разразился смехом.
— О боги, мне воистину жаль отца, — веселился он, — потому что теперь я понял, как он попался. Ты дерзкая маленькая ведьма, моя госпожа Ту. Очень хорошо. Я подумаю над твоим предложением, если ты подумаешь над моей просьбой.
Внезапно ко мне вернулись силы.
— Ты подумаешь?
— Да.
— Благодарю тебя, мой царевич! — Церемонно поклонившись, я направилась к дверям.
— Куда ты? — спросил он. — Я еще не отпустил тебя.
Я остановилась, но не обернулась к нему. Я боялась, что если обернусь, то могу оказаться в его объятиях на его ложе, и тогда все пропало.
— Отпусти меня, царевич, заклинаю тебя, — тихо взмолилась я, — Ради уважения, которое я испытываю к твоему отцу.
Ответом мне было долгое молчание. Подождав немного, я решительно открыла дверь и вышла.
В ту ночь мне снова приснился сон. Я стою на коленях среди пустыни, песок набивается мне в рот и нос, голая спина покрылась волдырями под палящим солнцем. Страх окутывает меня, но на этот раз я слышу голос — шепот, бормотание, быстрые и невнятные слова, если это были слова. Я не могла определить, мужской или женский был голос, он что-то вещал монотонно и страшно, без остановок, то делаясь громче, то затихая, и, охваченная ужасом, я силилась разобрать значение слов, потому что знала: как только уловлю их смысл, смогу освободиться. В смятении я пробудилась, меня сильно тошнило, простыни промокли от пота; судорожно взмахнув руками, я села на постели. В открытую дверь спальни в слабых первых рассветных лучах мне было видно, как Дисенк мирно спит, свернувшись на своей циновке, но моя комната была еще погружена во мрак.
Я старалась не вглядываться в темноту, будто сила, что жестоко гнула и скручивала меня во сне, могла затаиться в тенях, уже безгласная, но все еще исполненная злобы. До этого момента я не хотела вспоминать о своем противостоянии царевичу. Мы с Дисенк очень устали и торопились вернуться в безопасное убежище; лишь только я упала в постель, как сон сморил меня. Но теперь я сидела, безвольно уставившись на едва различимые очертания своих ног под покрывалом, и вспоминала все, что он говорил.
С грустью, которой я никогда не испытывала прежде, я постепенно пришла к мысли, что взлелеянный мной образ прекрасного сына фараона был лишь иллюзией. Его кажущаяся доброта была мнимой, он притворялся добрым ради собственной выгоды. Каждая улыбка, каждый самоотверженный поступок возвышали его в глазах двора, служа усилению его популярности. Я не сомневалась, что его загадочность, слава отшельника, бегущего от суеты и ищущего одиночества, что влекло его в пустыню и к глубинам Нила в ночные часы, была тщательно просчитанной и показной, он просто хотел выделиться из общей массы возможных наследников в сознании тех, кто действовал на арене власти Египта. И более того, он хотел казаться тем, кто может открыть много новых возможностей, хотел казаться настоящим птенцом Гором, воплощением честности и благородной справедливости, и любое сравнение с его никчемными братьями всегда будет только в его пользу.
Но он был столь же честолюбив, столь же корыстен и алчен, как и все остальные. Он жаждал божественности. Он хотел получить святость двойной короны и все регалии, что сопутствовали ей. |