К моему удивлению, писец поклонился мне тоже.

— Приветствую, Ту, — сказал он, и его голос меня поразил.

Я изумилась. Говорил он низким и мелодичным голосом, отчетливо произнося слова; я вспомнила старшего певчего в Асвате; когда он восхвалял Вепвавета, святилище полнилось сильными и звучными песнопениями, которые возносились над стенами храма, отдаваясь эхом во внутреннем дворе. При звуке этого голоса я всегда испытывала странное волнение, от которого перехватывало горло.

— Я — Ани, главный писец Мастера. Как я понял, сегодня ты будешь диктовать мне. — Он повернулся к Харшире: — Могу я забрать ее сейчас?

— Да, можешь. Иди, Ту, и попытайся надиктовать короткое и толковое письмо. Время Ани более ценно, чем твои слова.

Я постаралась одарить его неприязненным взглядом, но он улыбнулся мне, отчего его лицо приобрело новое, незнакомое выражение. Я сухо поклонилась и последовала за писцом.

Мы ушли недалеко. Быстро миновав короткий коридор, но которому меня вел маленький раб, мы вошли в дверь на противоположном его конце, и я оказалась и комнате, которая мне понравилась больше, чем кабинет Харширы. Окно выходило в сад, разбитый за домом. Узкая мощеная дорожка едва виднелась между зарослями густого кустарника и высокими деревьями, что росли у огромной внешней стены; проходящий сквозь листву и наполнявший комнату свет был прохладным и зеленоватым. В ней были письменный стол, несколько кресел и полки, забитые сотнями свитков. Все полки были аккуратно подписаны. Атмосфера здесь была спокойной и мирной, и я почувствовала, что начала расслабляться. Анн закрыл за нами дверь и знаком предложил мне устроиться в кресле.

— Изволь присесть, Ту, — сказал он любезно. — Я приготовлю свою дощечку. — В его манере не было ничего от надменности Харширы, он двигался и говорил с теплой, спокойной уверенностью.

Я опустилась в кресло и стала наблюдать, как он подтягивает к себе дощечку, откупоривает чернила, выбирает подходящую кисть. Связка папирусов лежала наготове, и он поднял лист, открыл выдвижной ящик, достал шлифовальный прибор и начал энергично полировать бежевый папирус. Его рабочие принадлежности были сделаны из простого дерева, дощечка в зазубринах и пятнах краски, кисти без украшений, но шлифовальный прибор был из кремовой слоновой кости, инкрустированной золотом, его рукоять мягко блестела, отполированная за годы работы. Он любовно положил его на стол, взял дощечку, отошел от стола и опустился на пол у моих ног. Он закрыл глаза и стал шевелить губами, беззвучно вознося молитву Тоту, покровителю всех писцов, богу, который дал иероглифы его народу. Я живо вспомнила Паари и почувствовала прилив чувств к этому человеку, который теперь обмакивал кисть в чернила. Он поднял голову, посмотрел на меня и улыбнулся, и вдруг я поняла, что не знаю, с чего начать. Я робко откашлялась, блуждая взглядом по комнате и подыскивая слова. Он, должно быть, понял мои трудности.

— Не бойся, — сказал он мне, — Я инструмент, ничего больше. Думай обо мне так. Говори сердцем с теми, кого ты любишь. Прости меня, Ту, но твой брат сумеет прочитать твои слова родителям?

Я восхитилась его мягким тактом.

— Я полагаю, что Мастер рассказал тебе все обо мне и моей семье, — ответила я уныло. — Да, Паари уже опытный писец, он еще учится в школе, но уже выполняет обязанности писца для жрецов в нашем храме. Он прочтет для моих родителей. Но я не знаю, с чего начать. Или с какого момента, — закончила я беспомощно. — Так много нужно рассказать!

— Возможно, подойдет формальное приветствие, — посоветовал Ани. — «Моим любимым родителям приветствия от вашей покорной дочери Ту. Да благословит могущественный Вепвавет вас и моего брата Паари». Этого достаточно?

— Благодарю тебя, — сказала я.