Каха ухмыльнулся и оглядел меня с головы до ног с откровенным любопытством.

— Приветствую, Ту, — сказал он. — Не обращай внимания на замечания моего хозяина. Он боится, что однажды я превзойду его и в уме, и в знаниях. В остроумии я его уже превзошел.

Анн усмехнулся.

— Начни со свитков, которые мы уже обсуждали, — сказал он Кахе. — Идите в сад. Ребенку нужен воздух.

— Благодарю тебя, почтенный, — сказала я, запнувшись.

Каха сгреб связку свитков с полки и проводил меня к выходу. Ани улыбнулся мне рассеянной улыбкой и повернулся к своему столу.

— Вряд ли когда-нибудь мне повезет и я стану главным писцом. — сказал Каха беспечно, когда мы шли по коридору к задней двери, откуда лился поток солнечного света. — Я чересчур много говорю. Плохо уживаюсь с людьми. У меня слишком часто есть собственное мнение, и я выражаю его громко.

Мы повернули налево и зажмурились, на мгновение ослепнув от яркого полуденного солнца. Каха щелкнул пальцами, и тут же раб, сидевший в тени у двери, подскочил к нам, с зонтиком наготове. Каха даже не взглянул на него. Человек шел позади нас, держа над нашими головами желтый купол, украшенный кроваво-красными кистями, которые подпрыгивали прямо у нас перед глазами. Мы завернули за угол дома и пересекли главный двор. Мне стало интересно, видел ли нас Харшира из окна, но я удержалась от того, чтобы оглянуться и посмотреть.

— Можно расположиться у пруда, — сказал Каха, когда мы остановились, пока раб открывал ворота — Там будет прохладно и нам никто не помешает.

Я едва слышала его. Это было замечательно — наконец оказаться вне дома, поднять лицо к синему небу, что проглядываю сквозь подрагивавшие пальмы, ощутить горячий ветер на коже. Как только мы вышли из двора с его обжигающими плитами, я хотела сразу же сбросить сандалии, но Каха быстро шагал вперед по той самой извилистой дорожке, которой я проходила, казалось, хентис тому назад, потом он свернул и нырнул в отверстие в колючей изгороди. Пруд стоял темный и неподвижный, его ровную гладь смущали только легкие мошки, — что, едва касаясь, скользили по ней. Листья лилий и лотосов плавали на поверхности воды, зеленые и изящно изогнутые. Цветов, конечно, не было. Не сезон. Каха опустился на траву.

— Принеси метелки, воду и циновки, — бросил он слуге. — Еще пойди в мою комнату и возьми папирусы и мою дощечку, ту, что похуже. — Он удостоил меня одной из своих широких улыбок, — Пиво было бы лучше, — признался он, когда человек торопливо ушел, — но мы же не хотим, чтобы наш разум затуманился, правда? Итак, ты — маленькая крестьянка, привезенная Гуи из Асвата. — Его глаза скользнули по мне, но почему-то этот внимательный осмотр не показался мне оскорбительным. — Мне говорили, что ты своенравна и остра на язык. — Я набрала воздуха, чтобы возразить, но он продолжал: — Мне также говорили, что у Мастера был сон о тебе, или видение, или что-то еще. Повезло тебе! — Он быстро перебрал свитки и протянул мне один. — Но все это меня не касается, — добавил он решительно. — Мне дали нескучное задание заниматься твоим обучением. Оно будет нескучным, конечно, если ты действительно обнаружишь некоторые способности. Вот. Читай это.

Я взяла свиток и развернула его.

— Каха, — сказала я, медленно взвешивая слова, — мне изрядно надоело, что меня называют «маленькая крестьянка из Асвата». Крестьяне — это главная опора Египта. Без них страна за неделю потеряла бы все. Рабочий пот моего отца орошает и этот дом, не забывай об этом. Кроме того, — нерешительно закончила я, — мой отец из либу, и он был солдатом задолго до того, как начал пахать землю.