Я окончательно проснулась. Знакомый голос главного управляющего был уверенным и четким:

— Если ты подождешь в гостиной, моя царевна, я вышлю одни из носилок Мастера, чтобы немедленно отправить тебя домой.

Царевна? Соскочив с кушетки, я опрометью бросилась к окну. Подняв плетеную занавеску, я внимательно вгляделась. Внизу, по дворе, было несколько человек, освещенных ярко горящими факелами, которые держали рабы. На земле стояли позолоченные носилки. Четверо нубийцев, двое спереди и двое сзади, ожидали команды. Человек в красной юбке до колен, с горящими на груди драгоценными камнями и сильно накрашенным лицом, небрежно прислонился к носилкам и стоял ухмыляясь. Новые гости вываливались из главного входа на свет факелов, прибывали все новые носилки, и гости весело в них загружались. Харшира — мне была видна лишь его широкая спина — повернулся к женщине, чье искусно сшитое гофрированное платье было измято и забрызгано вином. Плечевая завязка порвалась, обнажив одну смуглую грудь с потеками пота. Конус с благовониями, укрепленный сверху на ее состоящем из множества косичек парике, съехал на ухо, и масло из него растеклось по щеке, размазав и краску на веках.

— Благодарю тебя, Харшира, — говорила она, похлопывая его по плечу окрашенной хной ладонью, — но я хочу ехать домой с генералом.

Человек в красной юбке загоготал. Отойдя от своих носилок, он взял ее безвольные пальцы, поцеловал их, потом поцеловал ее снова, на этот раз в ее распутный рот, потом кивнул Харшире и решительно подтолкнул ее к дому.

— Генерал едет домой один, моя царевна, — сказал он, поморщившись. Его слова зазвучали глуше, когда он втащил ее под портик. — Ты подождешь здесь, как хорошая девочка, и Харшира позаботится о тебе. — Он еще добавил что-то, чего я не расслышала, потом снова появился в поле моего зрения, теперь уже один. Он сел в свои носилки и задернул занавески, его пальцы, как и широкая грудь, были обильно украшены драгоценными камнями. Он выглянул из-за занавески. — Доброй ночи, Харшира, — произнес он. — Засунь поскорее ее в носилки Гуи и отправь с ней стражника.

Харшира поклонился. Занавески резко задернулись. По команде нубийцы подняли носилки, направились через двор к воротам и скоро исчезли в темноте.

Я опустила занавеску и присела под окном. Меня охватило приятное возбуждение. Мне было известно, что все напиваются время от времени. Опьянение — приятное времяпрепровождение для тех, у кого много праздных часов. Отец часто приходил домой пошатываясь, и мать, в долгое послеобеденные часы вкушавшая вино в обществе подруг, тоже иногда появлялась с блестящими глазами.

Но здесь это было иначе. Природа женского опьянения поразила меня. Напившийся у нас в селении должен был все же соблюдать основные правила приличия, но царевна — судя по тому, как ее называл Харшира, она была царевна — оставляла впечатление полной развязности, безразличия к тому, как она выглядит со стороны. Она небрежно выставляла напоказ свою пьяную похоть, возжелав мужчину в красном. Казалось, будто для нее никто на свете, кроме нее самой, не имеет значения, нет ничего важнее, чем ее собственные пьяные страсти. Какой эгоизм, подумала я с завистью. Какая самоуверенность! Это каким же надо быть богатым, чтобы чувствовать себя настолько выше осуждения или моральных ограничений, довлеющих над обычными людьми, что говорить и делать только то, что вздумается?

Вдруг мне страстно захотелось стать похожей на нее, я имею в виду не ее совершенно отвратительную разнузданность, а ее положение. Я хотела ужинать здесь как гостья, рукоплескать танцовщицам, обмениваться изощренными остротами с сидящими рядом знатными особами, флиртовать с мужчиной в красном, выбирать себе еду, надменно отдавая приказания склонившемуся рабу. Я хотела, чтобы меня несли домой в мое огромное поместье в искусно задрапированных носилках, хотела принимать у себя гостей, например, на громадных, украшенных цветами ладьях на Ниле.