|
Поначалу, когда я диктовала письма, перед моим мысленным взором живо представали образы родных, нашего старого дома, жителей селения — и на меня накатывала волна тоски. Потом она сменялась бурей противоречивых чувств, но со временем образы начали терять краски, казались все более сухими, бесплотными и застывшими. Письма из дома приходили нерегулярно, вернее сказать, свитки для их написания попадали в бережные руки Паари лишь тогда, когда родные могли себе это позволить. Отец и мать посылали нежные приветствия, но, очевидно они не диктовали никаких новостей, потому что в письмах четко прослеживался стиль моего брата. Он писал о хорошем урожае, количестве рожденных в селении детей, кто с кем был помолвлен, как продвигается его учеба. Он рассказывал мне о жизни в храме, к которой имел теперь самое прямое отношение в качестве писца, и об одной из танцовщиц, соседской дочери, которая быстро превращалась из нескладного игривого ребенка в привлекательную девушку. Когда я читала это, к горлу подкатил ком от ревности, потому что вопреки всему я эгоистично не хотела делить любовь брата ни с кем. Он писал, что все реже ходит в пустыню любоваться закатом. Без меня это все было не то. Он очень скучает по мне. Скучаю ли я по нему? Или моя новая жизнь такая насыщенная и яркая, что у меня нет времени думать о нем? За его теплыми словами я чувствовала тревогу обо мне и гадала, ощущает ли Мастер то же самое, потому что была уверена, что послания не сразу попадают ко мне в руки. Они были, конечно, не запечатаны. Крестьяне не беспокоились ни о воске, ни о тубусах, ни о кольцах для опечатывания свитков. Читая черные иероглифы, написанные рукой Паари, я вдруг испугалась. Мне не хотелось, чтобы черты его лица расплывались в моей памяти, по мере того как время отдаляет нас друг от друга. Я понимала, что каждый раз буду вспоминать о нем одно и то же, какие-то прошлые события, то, что с нами уже случилось, потому что у нас больше нет общих впечатлений. И еще я понимала, что, возможно, не увижу его долгие годы, если вообще когда-нибудь увижу. Его свитки тоже отправлялись в мою шкатулку, и я часто перечитывала их, стараясь сохранить мою умную, раздражительную мать, молчаливого, красивого отца, наших веселых, любопытных соседей живыми и полными жизни.
Итак, дни следовали своим чередом. Сезон шему уступил место сезону акхет, времени половодья, возвестившему о приближении дня нового года, первого дня месяца тота. Праздновали все — и хозяева, и слуги. Дом и сад Гуи наполнились криками пьяного веселья, река была запружена судами с паломниками. Шум города проникал в мою комнату, но мне не позволяли присоединиться к толпе. Мне даже не разрешалось выходить в сад. Злая и разочарованная, я сидела у своего окна с Дисенк, в то время как остальные слуги, те, с которыми я делила пищу и кров во время путешествия из Асвата и которые относились ко мне по-дружески, радостно собирались в саду под деревьями, ели и пили во славу Тота. Наверное, они уже забыли обо мне, думала я. Влиятельные лица дома: Харшира, Ани, Каха и другие — праздновали отдельно от рабов и кухонных рабочих, расположившись в зале для гостей. Но самого Гуи я вообще не видела. Как прорицатель он был обязан провести праздничный день в храме Тота, давая предсказания жрецам относительно наступающего года, и я не сомневалась, что он постился в уединении, чтобы подготовиться к важному событию, но день подошел к концу, а он так и не показался. Прошел месяц тот, и фаофи, и азир. В тот год вода была высокой. Слезы Исиды были обильны, значит, можно было ожидать богатых и щедрых урожаев. Сезон акхет завершился месяцем хоак, и начался перет, сезон отступающей воды. Впервые я была оторвана от неспешных, освященных веками ритуалов, которые связывали феллахов с землей. В Асвате мой отец с соседями каждый день выходили в поля, чтобы посмотреть иловые наносы, оставшиеся после разлива реки, их ноги утопали в плодородной жиже, и говорили они лишь о том, какое зерно следует засеять на том или этом наделе. |
