Когда пальцы уже сводило судорогой и я начинала чаще обычного размазывать чернила по щеке и подолу платья, мы устраивали перерыв, делясь пивом и лепешками. Потом нас ждал урок истории. Учитель из него был забавный. Каждый день он зачитывал, как стих, список царей, а мне предлагалось выбрать из них одного, чье имя меня заинтересовало. Когда я выбирала, он принимался рассказывать о жизни Осириса такого-то, о его личности, успехах, его войнах и любовных похождениях. Раз в неделю он проверял мои знания устно и на папирусе. В случае успешного ответа он вручал мне глиняного скарабея, каждый раз другого цвета. Я хранила их в шкатулке, привезенной из Асвата, и моя коллекция все увеличивалась.

Долгими теплыми вечерами, после официального окончания трапезы, во время которой Дисенк заставляла меня вести себя как на званом ужине, мы с ней прогуливались по саду или лежали, развалясь, у пруда с лотосами. После захода солнца мы возвращались в комнату, где она играла для меня на лютне и пела или понемногу учила меня танцевать.

Долгие недели, к тому времени как она гасила лампы и желала мне спокойной ночи, я чувствовала себя очень усталой. Но постепенно, по мере того как я усваивала уроки и привыкала к размеренному распорядку, ко мне стала возвращаться неугомонность, и часто, после того как она, укрыв меня, уходила с чувством исполненного долга, я спрыгивала с кушетки. Я поднимала плетеную занавеску и становилась на колени перед окном, глядя через темный двор на беспокойные кроны деревьев. До меня доносился шум города, но очень смутно, его звуки сливались, превращаясь в монотонный гул. Иногда мимо проходило судно, я не видела его, только слышала выкрики капитана и плеск весел. Однажды мимо проплывала ладья, она была освещена так ярко, что дрожащие отсветы ее фонарей пробивались сквозь деревья. Оттуда доносились громкий смех и гомон множества голосов, визги притворного ужаса и неистовое биение множества барабанов. Когда веселая какофония звуков постепенно затихла и на реке вновь стало тихо, мне припомнились пьяная царевна и генерал в красной юбке. Может, они тоже были на борту? Удалось ли царевне завлечь генерала к себе в постель, или ее вожделение было мимолетным, связанным с чрезмерными возлияниями? Я никогда об этом не узнаю. Я была всего лишь насекомым, увязшим в смоле, обломком корабля, прибитым к берегу в укромном уголке озера Резиденции, в то время как течение стремительным потоком неслось дальше, к Великой Зелени, без меня.

Несколько раз я, прячась за занавеской, наблюдала, как приезжали гости Мастера, приглашенные на званый обед, как появлялись и исчезали ярко украшенные носилки и черные рабы. Однажды мне показалось, что я мельком видела генерала, скользнувшего через темнеющий двор, но, должно быть, я ошиблась. Дважды он мне снился; так или иначе, романтический образ мужчины в красном таился в закоулках моего сознания, но днем я не позволяла себе много думать об этих людях. Хоть мне и не хотелось признать это, они были для меня столь же недосягаемы, как сам фараон, и я не хотела лишний раз давать волю странному смятению чувств, причиной которого была моя вынужденная изоляция. Я просто не знала, какие еще фантазии вызвать в воображении.

Несколько раз я видела Мастера очень поздно ночью, он, как видение, скользил в лунном свете по дорожке к бассейну, за ним по пятам следовал Кенна. Я не хотела беспокоить его. Возможно, я немного научилась терпению. У меня было ощущение, что он совершенно точно знал, что я смотрю на него, я даже тайно надеялась, что он остановится и взглянет наверх, но он этого не сделал, и я испытала одновременно и облегчение, и разочарование.

Каждый месяц я исправно диктовала письмо своей семье, зная, что ни одно мое слово не ускользнет от внимания Гуи. Однажды мне захотелось наговорить о нем что-нибудь оскорбительное, но я совладала со своим ребяческим желанием, зная, что Гуи будет взвешивать каждое слово.