У моста Полумесяца он снова увидел солдат в касках, но был уже в таком состоянии, что ни хуже, ни лучше ему стать не могло. Вот и его улица, темные стволы каштанов, огни в окнах второго этажа его дома. Перед воротами еще издали увидел силуэт кареты и, подойдя ближе, различил большую букву О, вырезанную на дверцах. Он с облегчением перевел дух и вошел внутрь.

 VI. УЖИН

Марк-Алем ничего не сообщил матери, чтобы не беспокоить ее. И все же, когда через час они оба забрались в карету, чтобы ехать к Визирю, не смог удержаться:

— Сегодня в Табир-Сарае была какая-то непонятная суета.

— Да? — переспросила она, схватив его за руку. — Что за суета? Из-за чего?

— Я больше ничего не знаю. И на улице мне попались на глаза военные патрули.

Он почувствовал, что ее рука дрогнула, и сразу пожалел, что завел этот разговор.

— Да может, это ничего и не значит, — сказал он. — Может, то, о чем все перешептываются, это просто глупости.

— О чем перешептываются? — еле слышно спросила она.

— Глупости! — Марк-Алем постарался, чтобы голос его звучал как можно более беззаботно. — Говорят, что самодержец отверг вчерашний главный сон. Но, может, это и не так. Может, причина всей этой суматохи в чем-то другом.

В наступившей тишине скрип колес кареты казался совершенно непереносимым.

— Если самодержец отверг главный сон, это вовсе не ерунда, — возразила мать.

— Но я уже сказал, может, это и неправда.

— Тем хуже, тогда, значит, это что-то другое, еще ужаснее.

Не надо мне было ей это говорить, подумал Марк-Алем.

— Да что может быть ужаснее? — спросил он все тем же беззаботным голосом.

Мать вздохнула.

— Кто знает?! Я не очень хорошо разбираюсь в этих ваших делах. Но ты мне сам рассказывал о возможных ошибках в толковании, о неожиданных расследованиях. Марк-Алем, скажи честно, ты ни в чем таком не замешан?

Он постарался рассмеяться.

— Я? Я вообще ничего не знаю, клянусь тебе. Сегодня весь день просидел внизу в Архиве. Только когда поднялся наверх, узнал, что там что-то происходит.

Сквозь шум колес он вновь расслышал ее тяжелый вздох, а затем произнесенные вполголоса слова: господи, спаси нас!

За стеклами кареты при слабом свете фонарей едва можно было различить в полумраке мрачные здания с обеих сторон улицы и редких прохожих. А что, если ужин перенесли на другой вечер? — задался вопросом Марк-Алем. Он со все возрастающим беспокойством думал об этом, пока они приближались ко дворцу Визиря. Но такого не могло произойти ни при каких обстоятельствах, убеждал он себя, тем более что ужин этот был связан с эпосом, то есть с самыми глубинными корнями рода Кюприлиу. Нет, ни при каких обстоятельствах его не могли отложить. В действительности он и сам не мог никак понять, хотел он или нет, чтобы ужин перенесли на другое время. И все же когда он различил вдали фонари, зажженные на наружных воротах дворца, затем кареты гостей у тротуара, то почувствовал какое-то облегчение. Ему показалось, что и мать перевела дух. Вот и стражники Визиря вдоль всей стены, окружавшей дворец, да и все остальное было как всегда во время званых ужинов: подсвечники с зажженными свечами по обеим сторонам прохода от внешних ворот к внутренним дверям, старик дворецкий у входа, аромат блюд внутри. Сразу возникало ощущение, что никакие треволнения прошедшего дня не могли проникнуть во дворец.

Марк-Алем вместе с матерью вошли в большую гостиную. Две огромные серебряные жаровни, стоявшие посреди зала, наполняли воздух приятным ароматом горящих углей. Казалось, ничто другое не подошло бы лучше красному цвету ковров и журчанию непринужденной беседы, чем этот аромат.

Там были близкие родственники, занимавшие высокие посты, несколько старых друзей семьи, высокий белобрысый парень, сын австрийского консула, с которым Курт Кюприлиу разговаривал по-французски, и парочка других гостей, не известных Марк-Алему.