— А чего не появлялся?

— Побоялся концентрацию сбить. Дело непростое. Зачем нужен лишний отвлекающий фактор.

— И то верно. А остальные где?

— Осваиваются. Вечером все соберёмся. Так что, до вечера, — ненадолго попрощался мой призрак, и истаял, словно туман на ветру.

Отличные новости. Тут я встрепенулся и посмотрел на часы. Ого, время-то как летит. Скоро гости припрутся, а я взмыленный и не одет.

Донельзя довольный тренировкой я, улыбаясь до ушей, сам не заметил, как до дома добрался.

А там суета и дым коромыслом… Меня Бог миловал. Отсиделся у себя в комнате, и к гостям вышел, когда все начали уже за стол рассаживаться.

К счастью, беседу на себя взяли мои родители и бабушка. После ужина я имел разговор с Прасковьей Александровной Осиповой-Вульф. По местным меркам женщина очень образована, бойкая на язык и довольно энергичная. Она с удовольствием рассказывала мне, как гоняет на стенде жеребцов по кругу, чтобы их выгулять и к командам приучить. Собирался у неё про производство кирпича разузнать, а оказалось — она в нём не разбирается, даром что у них на землях примитивный кирпичный заводишко существует. Под конец сговорились завтра на ярмарку вместе добираться. Поговаривают, что последнее время на дорогах неспокойно стало. На всякий случай, в два экипажа поедем, так как она детей с собой возьмёт. Встретиться договорились на выезде из их Тригорского в полвосьмого утра, чтобы добраться до ярмарки по холодку.

Разошлись довольно рано. Я перед сном даже часа полтора с тульпами поболтал, узнал много интересного, в том числе и про деревню, что у бабушки на землях.

На ярмарку мы поехали втроём. Из всей моей семьи желающих трястись полтора часа туда, а потом столько же обратно, больше никого не нашлось. Лёвка, правда порывался со мной поехать, но узнав, что вставать придётся в полседьмого утра, тут же передумал. Соня он у нас.

За кучера был Никодим, крепкий мужик, лет тридцати пяти, давно работающий конюхом. Он сам вызвался на ярмарку съездить, чтобы из упряжи что-нибудь присмотреть, на что бабушка ему выделила пять рублей серебром.

На переднем сидение рындвана волчком вертелся Прошка — Поползень. Шустрый тринадцатилетний мальчонка, получивший своё прозвище в честь юркой птицы, типа синички. Та тоже жутко любопытная и свой длинненький острый клюв суёт в любую дырку или щель, чтобы там всё исследовать. Прошка такой же любопытный и жутко пронырливый. Пожалуй, в бабушкином имении от него нет тайн, если не касаться происходящего в барских покоях. Его бабушка со мной направила, как провожатого, а заодно и помощника.

По дороге Прошка болтал, не переставая.

— Барин, а кем ты хочешь быть? — неожиданно задал мне Прохор вопрос, сразу после того, как рассказал про Еланкину Падь и сообщил, когда туда стоит по грузди собираться, а когда за опятами верхом идти.

— Думаю, помещиком. Не люблю город, — пожал я плечами.

— А меня к себе возьмёшь? — тут же загорелись глаза у пацана.

— А ты кем бы хотел стать?

— Конюхом или псарём, — заговорщицким шёпотом поведал мне малец.

— А садись-ка поближе, пошепчемся, — пригласил я его на своё сидение, чтобы Никодим нас не подслушивал, — Расскажи-ка мне дружок, отчего ты вдруг конюхом, к примеру стать желаешь?

— Так он в дворне один из главных. Его и кормят всегда хорошо, для того, чтобы он в теле и силе был и мог хозяев от татей защитить, а то и от волков каких, и живёт он отдельно от всех, а не в общей комнате, и девки все его. Правда у нас такого нет, наша барыня всех за близких держит, но у тех же Вульфов бывает, что отправляют провинившихся на конюшню, чтобы там поучили их уму разуму. Пороть-то конюх по-всякому может. Кого-то пусть и шумно, но лишь приласкает, а с кого и кожу спустит так, что неделю присесть не можно.