Не уверен, смог бы сам Пушкин устоять перед её напором, но для меня, теперешнего, это труда не составило. Подумаешь, перезрелая бухгалтерша пытается впечатлить на корпоративе своего босса, зачастую забыв даже про минимальные нормы приличий. Это я уже не раз в прошлой жизни проходил. И без обид со стороны госпожи Вульф — те дамы из моего мира выглядели на порядок приличней и предпочтительней, чем наша соседка, ныне вдовствующая. А что делать, если к их услугам были опытные массажисты и отличные спортзалы, пластика и средиземноморские курорты. Нашей соседке такое даже в самом сладком эротическом сне не приснится.

Так что, отбросив грязную физиологию в сторону, я постарался перевести нашу встречу на деловые рельсы.

— Прасковья Александровна…

— Александр Сергеевич… — обменялся я с помещицей парой десятков ритуальных фраз приветствия и обязательных вопросов про здоровье, прежде, чем перешёл к сути.

Не сразу. Как мне подсказал мой тульпа Виктор Иванович, я только что в топку отправил стихотворение, довольно известное крайне узким кругам пушкинистов.

Надо же, какая потеря! Стихотворение, про которое практически никто не знал, только что кануло в лету. И всё из-за того, что юный я сегодня уже получил свою порцию женской ласки, даже не стану уточнять от кого, поскольку других источников пока в Михайловском не открыто, и вечно вожделеющего юношу не смогла соблазнить даже опытная милфа.

«Простите, верные дубравы»… Этот стих кто-нибудь знает? Вот и я о том же. Он из неизвестных. Невелика потеря.

— Прасковья Александровна, вы для чего-то желали меня увидеть? — вполне спокойно задал я вопрос, вовсе даже не акцентируя своё юношеское внимание на явно избыточном декольте помещицы, открывающую изрядные виды на грудь, не обременённую никакими бюстгальтерами, в виду их физического отсутствия в этом времени.

— М-м-м… Да! — не смогла скрыть госпожа Вульф своей досады, когда заметила, что я больше интересуюсь выпечкой к чаю, которая её кухарке сегодня удалась на славу, чем её поникшими прелестями.

Надо же, извечное женское оружие и вдруг не сработало против откровенного юнца. Катастрофа?

Если такое впервые произошло, то очень может быть. Но если случай не первый, то у такой женщины, настолько сильной по своему характеру, как Прасковья, уже должен был выработаться иммунитет. На лицо она далеко не красавица, о чём ей прекрасно известно. Фигурка — на троечку с минусом. Живость ума и образованность — уверенные четыре с половиной балла, и они её определяют, как личность, порой заставляя закрывать глаза на всё остальное.

— Я всегда готов вас выслушать крайне внимательно, относясь к вам, как к чуткой и всё понимающей женщине, — окружил я её словесами, от осмысления которых она даже замерла на секунду — другую.

Вот умел это Пушкин… И мне каким-то чудом передалось.

Вроде бы и ничего особенного не сказал, а хозяйке Тригорского в каждом моём слове слышится если ни намёк, то душевный надрыв.

Прасковья Александровна даже пару раз моргала, а потом и вовсе платок к лицу поднесла, жалуясь, будто ей что-то в глаз попало.

Сердце моё замирало в ожидании её реакции, как будто от этого зависела не только сама судьба нашего разговора, а что-то большее. Я понимал, что каждое слово, произнесенное мною, как водоворот, уведёт её мысли в ту глубину, где её чувства и свобода мысли смешивается с суровой реальностью и осознанием опасности. Наконец она шумно выдохнула, а затем медленно вдохнула, закрыв глаза. И в этом вдохе выразилась целая симфония эмоций.

— Да, — прошептала она, — я понимаю, мне нужно… надо… Боже мой, как же всё запутано. Александр Сергеевич, я стала бояться жить! А вы… Как вы их! Я так же хочу! Знаю, что в следующий раз смогу, а не позорно грохнусь в обморок! И у меня дети, а я одна, без мужа или какой-то опоры и защитника! Вы же меня понимаете!

— Безусловно, Прасковья Александровна, — закивал я головой, и поднял перед собой, как щит, кружку с горячим чаем, чтобы у вдовы не возникло вдруг спонтанное желание поплакаться мне в жилетку, — Если я правильно вас понял, то вы хотели бы получить перл, точно такой же, как у меня был, когда мы с вами с бандой встретились, возвращаясь с ярмарки?

— Как вы их там! Сначала одних, раз-два, и головы поганые им с плеч долой, а затем и остальных! — шумно вздохнула Прасковья, изрядно колыхнув грудью, ничем не сдерживаемой под платьем, — Я не трусиха, вы не подумайте.