Быстро сообразив, что опасаться неожиданных осложнений уже нечего, Алтаец отодвинул вальщиков в сторону и шагнул вперед.

 Мельком окинув настороженным взглядом пустую, если не считать мебели и телевизора, просторную комнату, он сделал несколько приглушенных мягким персидским ковром решительных шагов и остановился у двери в ванную. Постоял секунды три, словно набираясь сил, а потом положил руку в перчатке на золотистую изогнутую ручку и, нажав вниз, распахнул дверь настежь.

 Обнаженный, заросший густой недельной щетиной мужчина, в котором авторитет не без труда узнал сильно похудевшего Влада Кайманова, полулежал в ванне, привалившись головой к голубому кафелю стены, и тихо храпел, приоткрыв рот.

 Рука с обожженными указательным и средним пальцами свешивалась за край ванны, а прямо под ней, на мягком коврике, лежал потухший окурок сигареты.

 На подставке рядом с ванной, по соседству с грязными носками, майкой и потертыми джинсами, стояла на две трети опустошенная бутылка виски «ред лейб» со следами губной помады на горлышке.

 Тут же валялись скрученная пробка, отключенный мобильный телефон и несколько варварски смятых денежных купюр, в основном мелкого достоинства.

 – Вот мы и встретились, мент поганый! – сквозь крепко сжатые губы прошипел Алтаец, брезгливо разглядывая спящего врага, из-за которого ему пришлось потерять не только огромные деньги, большую партию оружия, двух бойцов, но и не имеющую цены свободу, платить за которую приходится частью своей единственной жизни!

 А попади он из СИЗО в «Кресты» – и купленные бывшим омоновцем урки устроили бы тот самый «несчастный случай», о котором предупреждала Лана.

 Из-за Кая его до полусмерти бил ночью в камере-одиночке поганый вертухай и за все время отсидки ему не давали свиданий.

 Но самое главное – из-за его стукачества и последующего вынужденного побега из зала суда с убийством четырех ментов он, Алтаец, теперь обречен до конца жизни существовать под другими именами и с фальшивым – чужим – лицом! А такое не прощается врагу даже за миг перед казнью, в полумраке тюремного коридора блока смертников. Впрочем, сейчас, кажется, не расстреливают?

 – Будем ждать, пока очухается? – сплюнув прямо в ванну, поинтересовался Слон, поглядывая на наручные часы. – Будить бесполезно, а так ему надо еще минут пятнадцать-двадцать, не меньше… – Боевик поиграл пистолетом и, подумав, сунул его в карман куртки. Это уже дело Алтайца, а он свою работу выполнил на все сто.

 – Нет. – Каменное, решительное лицо авторитета чуть шевельнулось, изобразив нечто похожее на вымученную улыбку марафонца, наконец-то достигшего финишной ленточки и тут же упавшего без сил. – Я – человек добрый и незлопамятный, а поэтому сделаю менту последнее одолжение! Он, счастливчик, даже не узнает, что умер…

 С этими словами Алтаец твердой рукой медленно поднял пистолет и дважды нажал на курок. Одна пуля попала лежащему в ванной мужчине точно в сердце, а вторая – в висок.

 Все было кончено. Прозрачная вода, смешиваясь с двумя струйками крови, прямо на глазах бандитов становилась похожей на вишневый лимонад, приобретая нежно-розовый оттенок.

 – Недолго корчилась старушка в высоковольтных проводах… – облегченно выдохнул Алтаец, опуская руку, и, словно гася спичку, по-ковбойски дунул на горячий ствол пистолета. Застрелив Кая, он, как и ожидалось, ощутил настоящее облегчение.

 – …Ее обугленную тушку нашли тимуровцы в кустах! – усмехнулся, заканчивая бородатую дебилку, оттаявший Пика. – Сваливаем?..

 Покинув квартиру, Алтаец и боевики спустились вниз, вышли из подъезда и, сев в разные машины, джип и «восьмерку», понеслись друг за другом по ночному Питеру, прочь с Морской набережной и раздираемого холодными ветрами с залива Васильевского острова.