— Ты забываешь, что Норма — социолингвист, — произнес Марес глубоким хрипловатым голосом, чу­жим и незнакомым. — Она работает как раз с такими чарнего...

— Эй, что это у тебя с голосом?

— Сам не знаю.

Кушот что-то пробурчал, не поднимая глаз от ра­боты.

— Ну и что ты собираешься делать?

— Да ничего. Мне теперь все известно, и это дерьмо меня уже достало, но делать я ничего не буду.

— Знаешь, что я тебе скажу, Марес? Ты — козел, а от всех этих историй с ее изменами у тебя съедет крыша.

Марес склонил голову и, нежно прижимаясь ще­кой к аккордеону, принялся наигрывать сардану. За­звучали вступительные аккорды, и разговор прекра­тился.

Они сидели на улице Порталь-дель-Анжел, напро­тив универмага «Хорба». Асфальт вокруг был усыпан пестрыми рекламными проспектами и объявлениями. Сидя на раскладном стульчике, Кушот рисовал на лис­те картона портрет Фанеки, который ему заказал Ма­рес. Сам Марес, сидя прямо на асфальте, наигрывал в это время «Санта-Эспину», на груди у него висел плака­тик на двух языках:

Безработный каталонский музыкант,

отец 12 детей, уволенный с мадридского телевидения

Он собирался поработать до двух или трех часов дня, перекусить с Кушотом и Серафином, затем вер­нуться и посидеть еще по крайней мере до шести. Но около часа его охватила смутная тревога, от которой онемели пальцы, и играть он уже не мог. Кушот посове­товал сменить плакат. «Совсем обнаглел», — проворчал он. Однако прохожие жалели Мареса, или, может быть, надпись забавляла их, и они кидали монеты. Неожи­данно правый глаз у Мареса опять закрылся, и он так и не смог разомкнуть веки. Кушот заметил это.

— Что это ты так щуришь глаз?

— Не знаю я ничего. Мне надо идти, я плохо себя чувствую...

— Слушай, если ты не прекратишь этот бред, ты точно спятишь.

— Я запутался. Меня без конца тошнит, я все забы­ваю. Иногда с трудом дохожу до дома, забываю даже, ка­кой у меня этаж.. Может, у меня болезнь Альцгеймера?

— Да какая к чертовой матери болезнь Альцгейме­ра! — разозлился Кушот. — За воротник ты слишком часто закладываешь, вот что это такое.

— Когда ты закончишь портрет?

— Подожди, скоро будет готово.

Погода портилась. Внезапно поднялся сырой ве­тер, небо нахмурилось, пестрые бумажки взлетели и закружились на ветру. В вышине стремительно сколь­зили серые тучи и беспорядочно метались голуби. Ма­рес почувствовал невыносимое смятение, словно кровь в его жилах повернула вспять. Он собрал деньги, поднял аккордеон, засунул руки в карманы, втянул го­лову в плечи и, глядя перед собой единственным гла­зом, пошел прочь, охваченный вихрем тревог и пред­чувствий, словно душа, увлекаемая демонами в преис­поднюю.

11

Преодолевая дурноту и головокружение, которые вре­менами пугали, а временами бодрили его, он смутно осознавал, как важно ему сохранить нечто, бывшее когда-то самоуважением, и во что бы то ни стало из­влечь на свет это чувство, где бы оно ни пряталось по­сле многих лет забвения. Стоя перед мутно-пепельным озерцом зеркала, он поспешно возвращал себе внеш­ность Фанеки. Преобразившись, закурил и оконча­тельно успокоился. Он надел коричневый полосатый костюм, обмахнул щеткой пиджак Кровь опять ровно струилась по его жилам, зеленый глаз весело и жизне­радостно поглядывал из подслеповатого зеркального облака, сигаретный дым завивался колечками вокруг его грубоватого лица.

— Хватит пудрить мне мозги, Марес, — сказал он. — Научишь меня играть на аккордеоне — и катись на все четыре стороны.