Он протянул спичку. Не заметив его промаха, Нор­ма закурила и задумчиво произнесла:

— Раз уж вы начали... Теперь я понимаю, что Жоан многое унаследовал от этого... фокусника.

— У-у, вы совсем его не знаете, сеньора. Ваш Хуанито Марес — это просто китайская головоломка, ребус, сказочный герой, выдуманный мечтательным пар­нишкой с улицы Верди. Бред самого Мареса.

— Все может быть. Но его любовь ко мне была на­стоящей. С самого первого дня.

— Верно, сеньора. Но ему не повезло...

— Не повезло? Вы говорите о нем так, словно его нет в живых.

— Для меня он уже мертв, сеньора. Мне очень жаль его, но все, что с ним произошло, — его рук дело. Этот парень всем морочил голову и теперь за это расплачи­вается. Я считаю себя его лучшим другом, единствен­ным, кто нашел с ним общий язык, но, честно говоря, даже я вряд ли смогу помочь ему. С каждым днем мы понимаем друг друга все хуже и хуже. Нам с ним, сень­ора, не по пути: у меня еще все впереди, а он уже свое отгулял. — Он с некоторым кокетством откинул голо­ву, поправил повязку, коснулся резинки на затылке и добавил: — А как вы думаете, сеньора, стал бы нормаль­ный человек простаивать на улице с аккордеоном — непрерывно, день за днем, и так до самой смерти? Единственное, что роднит меня с ним, — воспомина­ния и больше ничего. Видели бы вы, как он опустился! Такой красивый, умный и культурный каталонец!

— Да, но... Он слишком серьезно все воспринимал.

— Теперь он — куча дерьма на углу, старая развалина.

— Разве можно так говорить! И все же мне нравит­ся, как вы рассказываете о Жоане. Очень занятно у вас получается, — мягко произнесла она и почесала ло­дыжку. Ногти на ее руках и ногах были покрыты свет­лым прозрачным лаком. — Хотите что-нибудь вы­пить?

— Рюмочка хереса не помешает.

Норма позвала служанку и попросила бутылку хе­реса и две рюмки. Некоторое время она молчала. Удоб­но свернувшись на диване и обхватив руками колени, она зачарованно смотрела на своего гостя.

— Вы меня заинтриговали, сеньор Фанека, — по­молчав, произнесла она. — По-моему, в глубине души вы презираете Жоана.

— Я люблю его, как родного брата, но меня просто тошнит, когда я вижу, что он с собой творит.

— Я много раз спрашивала себя, чем он занимался, когда я оставила его, как выкрутился... Короче, что за жизнь он вел.

— Он не любит говорить об этом. Кушот, его при­ятель по невзгодам, рассказывал, что он чинил элект­ропроводку в доме.

— Одного не могу понять: как он умудрился так стремительно впасть в нищету, в убожество... Непостижимо, — добавила Норма, немного удивляясь собст­венным словам, — почему он превратился в уличного музыканта, почему с утра до вечера торчит на улице.

— Да он и сам не знает. Говорит, что однажды утром, проснувшись на улице Вальден, он посмотрел на себя в зеркало в ванной, и зеркало его похитило. Это его собственные слова. Он не мог убежать оттуда, из зерка­ла, как ни старался: ноги словно приросли к полу, представьте себе, сеньора. И говорит, что два с полови­ной часа простоял там, в ванной, глядя на свое отраже­ние, а потом надел старое тряпье, пару развалившихся башмаков, купил подержанный аккордеон, сел на сту­пеньках в метро, постелив перед собой газету, и при­нялся играть. Вот так это началось. Можете себе вооб­разить, сеньора?

Норма почувствовала, что с ней творится нечто не­обычное. На нее навалилось невыносимо тягостное чувство. Служанка принесла херес, и Норма наполнила рюмки — сперва своему гостю, потом себе — и, сдержи­вая волнение и трепет, попросила, чтобы он рассказал о Жоане что-нибудь еще.