|
«Худшее, что меня ожидает, — думал он, — это не пощечина и не шквал оскорблений, а одиночество, которое наступит, когда служанка холодно и вежливо попросит меня покинуть дом...» Однако ничего такого не произошло. Норма спокойно повернула голову и посмотрела на него непроницаемым взглядом своих подслеповатых глаз, спрятанных в стеклянных омутах выпуклых линз, и вернулась к своим рюмкам. Он не почувствовал ни дрожи испуга, ни трепета удивления, ни напряжения враждебности. Она покорно сносила тяжесть его руки, словно происходящее относилось не к ней. Все развивалось стремительно, но ему показалось, что прошла вечность: он чувствовал рядом спину Нормы и, почти не касаясь ее своим телом, вдыхал горячее тепло ее волос и затылка, а его рука осторожно ласкала ее ягодицы. Наполнив рюмки, она не спеша обернулась:
— А вы, оказывается, нахал, сеньор Фанека. — Я действовал из лучших побуждений, сеньора! — Да что вы говорите! — Я не обидел вас? — Не задавайте идиотских вопросов. — Она села, медленно закинула ногу на ногу и улыбнулась, не глядя на него. — Но больше этого не делайте, тем более в моем доме. — Вы восхитительная женщина, сеньора Норма. Она недоверчиво опустила веки. — Господи! Представляю, что вам обо мне наговорил Жоан... — Он рассказывал, что вы привыкли управлять мужчинами. — Звучит как оскорбление. Однако поговорим об этом в другой раз. Вы очень меня развлекли, сеньор Фанека, благодарю вас. — Она встала и протянула ему руку. — Когда я прочту тетради Жоана, я позвоню вам в пансион, и, может быть, у меня появится желание навестить вас. Думаю, будет интересно увидеть улицы, где выросли вы и этот чудак, мой муж. — Великолепно! И когда это произойдет? — Пока не знаю. А сейчас — уходите. Она не проводила его, но в саду он почувствовал, что она следит за ним из окна. Особенно обострилось это чувство, когда он подошел к пруду с зеленой водой, где ему снова вспомнилась проворная золотая рыбка, которая выскользнула однажды из рук Мареса и растворилась в пустоте. «Спокойно, Фанека, — прошептал он, — с тобой этого не случится. Мы же знаем, что ей нравится, она любит, когда плебейский язык вылизывает ее каталонское тело, опытный язык, горячий и шершавый, как у кота, — вот чего она по-настоящему желает, мы-то ее отлично знаем...» Ощущая на себе пристальный взгляд из окна, неторопливо, изящной походкой он направился по усыпанной гравием дорожке к ограде, где красовался чугунный дракон; легкая хромота, одна рука засунута в карман, мужественный и неотразимый, небрежный и элегантный.
12
Кармен вошла в гостиную, держа руки на талии. Ничего не касаясь, она ловко огибала невидимые для нее предметы и рассеянно улыбалась. Зрелое послеполуденное солнце светило в открытое окно, и ее слепые глаза ориентировались на свет. — Где вы, сеньор Фанека? — Здесь, у окна. — Что вы делаете? — Гляжу на улицу. Она молча села в кресло-качалку перед выключенным телевизором. Было слышно, как бабушка спорит на кухне с сеньором Томасом. Через некоторое время Кармен спросила: — О чем вы думаете, сеньор Фанека? — Да так, о ерунде. Вспоминаю, как выглядела эта улица много лет назад, когда я был мальчишкой. — А как она выглядела? — Столько всего на ней происходило, и не упомнишь... Помню только, что не было всех этих светофоров и машин, которые торчат здесь день и ночь. Остальное позабыл. — А я забываю цвета, — вздохнув, сказала девушка. — Знаю, что море синее, дерево зеленое, кровь красная, а как выглядят эти цвета, почти не помню. |
