Историки — это одно, а для беллетристики тема непопулярная. Какая революция?! Жизнь в общем неплоха, ну нет каких-то там свобод, но их по большому счету никогда и не было, что делать, такая уж у нас страна, где колбаса всегда важнее свободы, хотелось бы, конечно, жить лучше, но только без революций… Неудивительно, что Жирарден не взял «Мезон-Ружа». «Мирная демократия» — газетка малоизвестная, тираж крохотный, платят копейки. Но Дюма, вечно гнавшемуся за деньгами, важнее денег было издать этот роман. Именно его первую часть он сочинил один за трое суток, описав Париж под интервенцией, с одной стороны, и террором — с другой: «…униженный город, робкий, озабоченный; его обитатели только изредка появлялись на улицах, перебегая с одной стороны на другую, стремясь поскорее укрыться за дверьми домов и в подворотнях, подобно диким зверям, забивающимся в свои норы от преследования охотников».

Человек, что хотел освободить королеву, — Александр Гоне, маркиз де Ружвиль (1761–1814). Дюма хотел вывести его под настоящим именем, но, когда вышел анонс, получил письмо от его отца, попросившего не привлекать внимания к сыну, покончившему с собой, и герой стал Мезон-Ружем (это как поменять Красногородова на Красноселова). Но центральный персонаж не он, а юноша Морис, заседающий в районной секции Коммуны: он революционер, левый-прелевый, но чересчур порядочный, из тех, кто хочет все делать не только по законам, но и по благородству. «Я, человек, что сейчас с вами говорит, нес караул у эшафота, на котором погиб покойный король. У меня в руке была сабля, и я стоял там, чтобы этой рукой убить каждого, кто захотел бы спасти его. И тем не менее, когда он проходил мимо меня, я снял шляпу и, повернувшись к своему отряду, сказал: „Граждане, я вас предупреждаю, что изрублю всякого, кто посмеет оскорбить бывшего короля!“… И я собственноручно написал первое из десяти тысяч объявлений, которые были расклеены по Парижу, когда король возвращался из Варенна: „Кто поклонится королю — будет бит; кто оскорбит его — будет повешен“». Правило Дюма: нельзя оскорблять бессильного и злорадствовать над казнимым, какими бы они ни были мерзавцами.

О политике пока — коротко, простенько: «Предателями были тайные заговорщики, изнутри угрожавшие Революции, которой и без того угрожали извне. Но, как нетрудно понять, это слово приобретало тот смысл, который хотели придать ему крайние партии, раздиравшие тогда Францию. Предателями объявляли самых слабых. А ими были жирондисты». Пока был Конвент, в котором сидели разные люди, избранные по закону, — была революция; когда их вышвырнули из Конвента — это «снесло последнюю преграду, которую революция противопоставляла террору». О Марате, Робеспьере — почти ничего, Дантон «бредил сентябрьскими днями и осуществлял свой кровавый бред» (Дюма примеривался, присматривался к этим фигурам), даже чудовищный Фукье-Тенвиль — просто функция, хотя от Дюма, казалось бы, должно ждать чего-то эмоционального.