|
Мне хотелось то-то делать, у меня не было ощущения, что все закончилось, я чувствовал, что было еще что-то… Наконец, я чувствовал отвращение, почти стыд из-за всей этой неразберихи. Мне хотелось на два-три дня как-то выпасть из своей обычной жизни… Наверно, я мог в Пале-Рояле просить какую-нибудь должность, чтобы меня послали в Россию, Пруссию или Испанию. Но я не хотел больше идти туда. Я подумал о Вандее. Там, возможно, были для меня дела… Может, я пришел к такому выводу, потому что искал повод поехать в те места». Там, в Жарри, Мелани вот-вот должна была родить. Дюма в Вандее — очередной объект иронии; обычно пишут, что «на самом деле» он поехал к любовнице, а делал вид, будто с правительственной миссией. Тем не менее к миссии он отнесся серьезно, и странно было бы, если б это было не так — он же хотел сделать карьеру. Вандея — проблемный регион, вечный оплот реакции, попортивший стране много крови при республике и империи, да и при королях там неспокойно: поджоги, грабежи. 6 августа Дюма пришел к Лафайету с предложением организовать в Вандее подразделения Национальной гвардии. Генерал отозвался с сожалением о «поэтах, балующихся политикой», но дал бумагу к местным властям, прося оказать «спецпосланнику Временного правительства» «содействие в консультациях».
В Вандее «спецпосланника» примут плохо, это ясно, да еще и штатского — он даже не член Национальной гвардии. С другой стороны, там и убить могут: ехать инкогнито? И все же он решил заказать форму, похожую на военную: провинциалы перед мундирами робеют. Заказал френч в тонах триколора, пока костюм шили, сидел с матерью, та расстроена: карьера сына рухнула. 7 августа палата предложила Орлеанскому трон, 9-го он его принял, но короновался не как Филипп VII, а, чтобы подчеркнуть отсутствие преемственности, как Луи Филипп I. Вечером 10 августа Дюма на почтовых выехал из города. «В окрестностях Парижа моя форма вызвала энтузиазм; в Блуа я еще находил почитателей; в Анжере это было любопытство; в Мерсе, Болье, Бомоне холод окружал меня, и я чувствовал, как и предупреждал меня Лафайет, что, сколь недолго я ни пробуду здесь, всегда будет опасно проходить мимо кустов и заборов». В Анжере он попал на суд: крестьянина, пытавшегося расплатиться фальшивой монетой, приговорили к каторге. Написал Удару, чтобы тот поговорил с королем: и человека жалко, и выгодно будет, если новая власть запомнится здесь своим милосердием. (Крестьянина помиловали.) В Жарри посещал окрестные поместья, разговаривал с людьми: никто не хочет Национальной гвардии и вообще ничего. Лишь в городке Клиссон нашел энтузиаста, который собрал десять добровольцев. Труайя: «Чтобы оправдать свою поездку в Вандею, Александр, красуясь в парадном мундире, кое-как сколотил маленький отряд Национальной гвардии: десяток одуревших мужиков…» Труайя вообще пишет о Дюма с таким презрением, словно сам он — Лев Толстой; но доброжелательный Моруа — еще хуже: «В Вандее… Дюма только и делал, что поглощал обильные трапезы и уверял в своем раскаянии Мелани…» Такой тон еще можно было бы понять, если бы сам Дюма утверждал, что добился невероятных успехов, тогда как этого не было. Но он, детально описав в мемуарах и ряде официальных отчетов каждый город и деревню, которые посетил в Вандее, назвав фамилии должностных лиц и изложив содержание переговоров, затем констатировал, что из миссии ничего не вышло, и объяснил почему. В отчете Лафайету он писал, что географическая изоляция Вандеи порождает экономический и социальный застой и именно поэтому люди противятся всему, что не «исконное» и «посконное»: Луи Филипп для них такой же разрушитель устоев, как Робеспьер. И надеяться не на кого. «Здешние дворяне против любой конституционной формы правления, на горожан они не влияют, но имеют неограниченное влияние на арендаторов — фермеров… Показательный пример: у маркиза ла Бретеш 104 фермы, на каждой как минимум трое мужчин, способных держать оружие, — потенциально 312 вооруженных бойцов». |
