Пену и Хайбер было сказано оставаться в гостинице, подальше от чужих глаз и чтобы не вызвать никаких проблем. Друид беспокоился, что кто–нибудь заметит их и потом вспомнит, когда их преследователи найдут дорогу в этот порт. Чем меньше их видят, тем лучше. Особенно Пена, с его характерными длинными рыжими волосами. Гостиница была переполнена, но все остальные разбились на небольшие компании и были заняты своими разговорами. Кому–то еще они не уделяли большого внимания.

— Когда ты начал летать на воздушных кораблях? — спросила Хайбер и посмотрела на него. — Должно быть, это было давно.

Он кивнул:

— Сколько себя помню. Моя мать всегда летала, и отец тоже, после того, как встретил ее. После того, как я родился, они повсюду брали меня с собой, даже тогда, когда я был еще совсем маленьким ребенком. Я помню, как учился стоять у штурвала, когда для меня приходилось подставлять ящик, чтобы я мог видеть через ограждение пилотской кабины.

— Я хотела летать, — сказала она, — но мой отец, когда был жив, а после его смерти мой брат настаивали на том, чтобы рядом со мной всегда кто–то находился. Вдобавок к тому, что на больших военных кораблях и так было много стражников для защиты. Даже после того, как я начала путешествовать самостоятельно, повзрослев достаточно, чтобы позаботиться о себе, мне не разрешали летать на воздушном корабле.

Он пожал плечами:

— Ты немного упустила.

Она засмеялась:

— Какой же ты ужасный врун, Пендеррин! Ты же не можешь в это верить! Ты же тот, кто не может дождаться, когда снова вернется в небо! Признай это!

— Ладно, признаю. — Он тоже засмеялся. — Но ты наверстаешь то, что пропустила. Я смогу тебе показать.

Он передвинул свою шашку, она ответила. Она была хороша в этой игре, но не так, как он. У него было прирожденное чутье, он заранее знал, что она собирается сделать еще до того, как она это делала. Она внимательно изучала доску, сознавая, что ее загнали в угол.

— Тебе приходило в голову, что твой отец и мой дядя Арен были примерно такого же возраста, как и мы сейчас, когда отправились на «Ярле Шаннаре»? — произнесла она.

— Не один раз.

— А твои родители рассказывали о том, каково это было?

— Один раз, и то немного. Ведь много их друзей погибло в том путешествии, и я не думаю, что им нравится об этом вспоминать. — Он взглянул на нее. — А твоя дядя? Он что–нибудь говорит?

Она покачала головой, брови нахмурились.

— Он тоже не любит говорить об этом. Думаю, из–за провидицы. Он любил ее, хотя и не говорил этого. Для него это слишком болезненно. — Она склонила голову набок. — Тебе страшно от того, что мы делаем, Пен?

Он откинулся на спину, раздумывая над этим. Боялся ли он? Что же он чувствовал? На самом деле, он не переставал об этом думать. Или, может быть, не позволял себе переставать думать, боясь того, что мог обнаружить.

— Нет, — ответил он, потом скривился. — Ладно, да, но только в общем смысле. Я не знаю достаточно, чтобы бояться чего–то конкретного. Кроме того друида, того дворфа. Он был довольно жутким. Я его боюсь.

Она откинула назад пряди темных волос, упавших ей на лицо, когда она склонилась к доске:

— А я не боюсь.