Росс на мгновение взглянул на нее.
— Ты вольна продемонстрировать это лично.

Он повернулся, чтобы уйти, но Демельза оказалась у двери первой.

— Ты просто невыносим, как ты можешь говорить такое!

— Уверен, что не я начал этот спор.

— Конечно, ты никогда не начинаешь споры, с твоим-то ледяным взглядом и язвительным языком! Ты просто заморозишь своим презрением всё, что не соответствует твоим стандартам. Это... это несправедливо и ужасно! Может, ты всегда и хотел, чтобы я именно так себя чувствовала. Может, ты жалеешь, что на мне женился!

Она развернулась и вышла, захлопнув дверь за собой, и Росс услышал, как она бежит по лестнице.

Этим вечером ужин запоздал.

Миссис Гимлетт сказала, что у хозяйки болит голова и она не спустится, так что Росс ел в одиночестве. Подали вареного кролика с душистым соусом, но ему показалось, что вкус совсем не тот, как получался у Демельзы. Затем последовал яблочный пирог со сливками и ячменные лепешки. Когда он закончил, то положил немного пирога, пару лепешек и сливки на тарелку и понес ее наверх.

Демельза лежала в спальне на кровати. Это было ее излюбленным прибежищем в редкие минуты отчаяния. Она уткнулась лицом в подушку и не пошевелилась, когда вошел Росс, даже когда сел на кровать.

— Демельза.

Никакого ответа, она не двигалась.

— Демельза. Я принес тебе пирога.

— Я не хочу есть, — сказал она приглушенно.

— Всё равно, пара кусочков тебе не повредит. Я хочу с тобой поговорить.

— Не сейчас, Росс.

— Нет, сейчас.

— Не сейчас.

Он разглядывал ее спутанные волосы, манящую грацию стиснутых пальцев.

— У тебя на чулках дырка, — сказал Росс.

Она повернулась и через секунду села. Лицо было заплаканным, и Демельза вытерла его кончиком косынки: хотя сейчас она и ненавидела Росса, но не хотела предстать перед ним в неприглядном виде.

— Скушай это, милая.

Она затрясла головой.

Росс отложил тарелку.
— Послушай, Демельза, если уж ссориться, то по серьезной причине, так чтобы мы оба могли хорошенько поупражняться, осыпая друг друга жалобами. Но в этом жирном волосатом старике, который таскается сюда, надоедая тебе просьбами, я такой причины не нахожу. Думаю, в глубине души ты знаешь Бодругана не хуже меня. Так что, возможно, причина твоего раздражения кроется в чем-то другом. Ты знаешь, в чем?

Демельза сделала жест, который ничего не объяснил.

— Ты говоришь о моем ледяном взгляде и язвительном языке. Но ты прожила в этом доме шесть или семь лет, будучи три из них замужем за мной, и мои особенности не должны быть для тебя сюрпризом. Я их признаю, но они не появились у меня за одну ночь, как борода у Билли Томсона. Ты страдала от них и как-то выдерживала уже довольно долго. И потому я не могу не чувствовать, что есть какая-то скрытая причина, по которой ты больше не можешь их выносить. Я заметил отчуждение в те часы, которые мы проводим вместе, они не приносят прежнего удовлетворения. А ты?

— Я к этому не стремилась, — неопределенно ответила она.

— Возможно, мы ожидаем слишком многого, если хотим, чтобы первый пыл длился так долго. Мы провели пятнадцать или восемнадцать месяцев почти идеально, как только могут желать мужчина и женщина, но теперь перешли к следующей стадии, мы разочарованы тем, что абсолютное счастье пропало, и каждый склонен винить другого. Вот так самые мелкие причины для раздражения разрастаются в ссоры. Это и есть очевидная истина, не так ли?

— Так ты это видишь, — ответила Демельза, отвернувшись.

— А ты это видишь не так? Что ж, возможно, пока еще не так, но придешь к этому.

«Он не только не хочет ребенка, но и меня больше не хочет», — подумала Демельза.