— Только чтобы спокойно с тобой поговорить. Я, конечно, ее люблю, но она вечно вмешивается. Как будто моя болезнь — какой-то позорный секрет, который мы должны скрывать.

Он пожал плечами.

— У меня мышечная дистрофия, только и всего. Поэтому я в инвалидном кресле. Я могу ходить, но эти костыли и скобы — такая морока.

— Мне очень жаль, — сказал я. — Паршиво это, Майк.

— Наверное. Но я болею, сколько себя помню, так что какая нафиг разница. Только это особый вид — мышечная дистрофия Дюшенна. Большинство ребят, у кого она есть, откидывают коньки до двадцати лет или чуть за двадцать.

Ну и скажите на милость: что ответить десятилетнему мальчику, который только что сказал тебе, что его смертный приговор уже подписан?

— Но! — он важно поднял палец. — Помнишь, она говорила, как я болел в прошлом году?

— Майк, ты можешь мне все это не рассказывать, если не хочешь.

— Могу, но я-то хочу, — он смотрел на меня пристально, даже настойчиво. — Потому что ты хочешь это знать. Может быть, тебе даже нужно это знать.

Я снова думал о Фортуне. Два ребенка, сказала она мне, девочка в красной кепке и мальчик с собакой. Она сказала, что один из них ясновидящий, но она не знает, который. Похоже, теперь я это знал.

— Мама сказала, что я думаю, будто я выздоровел. Похоже, что я выздоровел?

— Кашляешь ты сильно, — отважился заметить я, — но в остальном…

Я не знал, как закончить. Но в остальном — у тебя ноги как палочки? В остальном ты выглядишь так, как будто взлетишь, как воздушный змей, если мы с твоей мамой привяжем шпагат к твоей футболке? В остальном, если бы мне пришлось держать пари, кто дольше проживет — ты или Майло, я бы поставил на собаку?

— Я слег с пневмонией после Дня благодарения. Когда после пары недель в больнице мне не стало лучше, врач сказал маме, что я, наверно, умру, и ей надо — в общем, готовиться к этому.

Он не мог сказать этого при тебе, подумал я. Они бы никогда не стали вести такой разговор там, где ты мог его услышать.

— Но я не умер, — сказал он с ноткой гордости. — Дедушка позвонил маме — я думаю, это был их первый разговор за долгое время. Не знаю, кто сказал ему, что происходит, но у него везде свои люди.

«Везде свои люди» — это смахивало на паранойю, но я придержал язык. Позже я узнал, что паранойей там и не пахло.

У дедушки Майка действительно везде были свои люди, и все они поклонялись Иисусу, флагу и Национальной стрелковой ассоциации — не обязательно в этом порядке.

— Дедушка сказал, что я победил пневмонию по Божьей воле. Мама сказала, что он городит чушь, как в тот раз, когда он сказал, что моя дистрофия — это кара Божья. Она сказала, что я просто крепкий маленький сукин сын, а Бог тут ни при чем. И повесила трубку.

Майк мог слышать ее реплики, но не дедушкины, и я чертовски сомневался, что мать ему их пересказала. Но я не считал, что он все выдумал. Я даже захотел, чтобы Энни немного задержалась. Слова Майка не походили на речи Мадам Фортуны. Она, как я думал тогда и продолжаю думать сейчас, столько лет спустя, обладала небольшими, но настоящими сверхъестественными способностями, подкрепленными тонким знанием людской природы и завернутыми в блескучую ярмарочную оболочку. У Майка все было яснее и проще. Чище. На призрак Линды Грэй это не было похоже, но что-то общее тут было. Соприкосновение с иным миром.

— Мама сказала, что никогда сюда не вернется, но, как видишь, мы здесь. Потому что я хотел поехать к морю, и потому что я хотел запустить воздушного змея, и потому что мне никогда не исполнится двенадцать, не говоря уже про двадцать.