|
Разговаривать под это громкое пение мы не могли и, силясь мысленно отгородиться от того, что сейчас ожидало Джули, я еще немного подумал, какова же она, эта музыка, которую Джули создает и записывает с помощью карабкающихся вверх человечков. Джули – он Джули и есть, он вполне мог пристраститься к чему-нибудь столь же причудливому, как двенадцатиладовая система, не потому, что познакомился с ней (в ту пору мы только-только прослышали про Шенберга, и отец мой его презирал, а я пришел в восторг), но потому, что музыка, звучавшая в душе Джули, не могла не быть сокрушительно разрушительной. Но нет, все-таки от природы он истый математик и вряд ли получал бы удовольствие от «хаоса звуков», как называл эту музыку мой отец. В ту пору я не понимал строгой логики двенадцатиладовой системы, но все равно система восьмиладовая куда больше подходила тому, кто создавал музыку, как Джули.
Он тихо лежал в постели, полуприкрыв лицо рукой, окруженный половодьем песнопений. И словно все больше терялся среди подушек, простынь, одеял. Он знал, что его сейчас ждет. – Наш брат Джули нуждается в толике радости, – прогудел доктор Хоумз. – Согласны вы со мной? И мне отчаянно захотелось убраться подальше до того, как сюда явится радость. Но Хоумз уже стоял на пороге. – Сын мой! – воззвал он, и я ощутил, как этот всепроникающий, неотвратимый голос врубился в сокрушенную плоть Джули. – Сядь, сын мой, и мы примемся изгонять рогатое зло, что прочно в тебе засело. Мы выдворим его. Мы найдем, где оно затаилось. Мы зальем его горячим свинцом и кипящим маслом. Мы не дадим ему ни отдыха, ни срока. Сядь, сын мой, и мы сразимся с ним лицом к лицу. Я думал, Джули совсем скроется под своими одеялами. Но, к моему удивлению, ой поднялся и сел – белый как полотно, скелет скелетом, глаза прикованы к Хоумзу, будто никого больше здесь нет. Остальные жильцы сгрудились у дверей, но порога комнаты не переступали. Только миссис Кристо стояла тут же, за спиной Хоумза, – какая-то жалкая, измятая – воплощение униженной мольбы. Должно быть, мольба обращена была к Джули – мать молила его подчиниться доктору Хоумзу. Только этим и можно было объяснить поведение Джули.
– Вы с нами, сестра Бетт? Вы с нами, брат Кит? – вопрошал Хоумз. Я в жизни не разговаривал с Хоумзом, и он никогда не видел меня так близко. А Бетт, наверно, и вовсе не видел. Но голос его звучал по-свойски, и всей повадкой он сулил узнать нас ближе, если только мы не станем замыкаться и впустим его. – Не замыкайся, сын мой, – обратился он к Джули, – не замыкай сердце свое, впусти в него радость, она ждет. И тут я ощутил, как Джули разом захлопнул все двери, закрыл все подходы к своему сердцу. – Я почитаю из Евангелия от Марка, ибо апостол Марк исцелял страждущих и ведал числа. Искуснее всех прочих учеников христовых он боролся с демонами и изгонял их. В главе первой в стихе тридцать втором и тридцать четвертом Марк рассказывает о чудесных исцелениях в Капернауме. Марк прекрасно знает, что тело грешит, когда недужна душа, и он знает, что Иисус преследовал грех, подобно ищейке, ибо грех – это тоже недуг души. Это страдания одержимого бесом… – Аминь… – произнес кто-то в кухне. – Да, быть по сему, аминь… – сказал Хоумз. У миссис Кристо вырвался негромкий стон. – Приготовились? – обратился Хоумз к нам троим, словно мы – бегуны на старте, а он сейчас выстрелит, давая сигнал бежать по дорожке. Джули уже заперся в своей железной клетке. Но Бетт ответила: – Да, доктор Хоумз. – Ну, да, – пробормотал и я, ибо одним своим видом Хоумз уже загипнотизировал и напугал меня: мне казалось, прах пустыни въелся в его одежду, в кожу, в волосы, в голос, в глаза. |
