– Потому что так зовут маркизу Манодори-Стампа. Мои родители говорят, что это имя приносит удачу. К тому же маркиза – моя крестная.

Джулии пришлось повозиться с замком. Последний раз она открывала эту дверь еще до рождения дочери сторожа.

– Маркизу все знают, ее ателье лучшее из всех, – с гордостью сказала девочка. – Вы с ней давно знакомы?

– Мне было столько же, сколько сейчас тебе, когда мы подружились.

Замок наконец открылся.

– Тогда она еще не была маркизой. – Девочке хотелось похвастаться своей осведомленностью.

– Верно, не была. Она была дочерью сторожа, как и ты, – рассеянно сказала Джулия, окидывая взглядом темную кухню.

– Может, вам помочь, синьора? Здесь все в пыли. Мама иногда проветривает дом, но пыль не стирает. Здесь ничего нельзя трогать, маркиза сказала, чтобы все оставалось в том виде, как было при жизни командира Филина.

Сняв с веревки у камина тряпку, девочка протерла обеденный стол.

– Спасибо тебе. – Джулия взяла у нее из рук тряпку. – Но нет смысла наводить здесь чистоту. Я приехала ненадолго. Побуду немного и уеду. Ты можешь идти. Если мне что-нибудь понадобится, я тебя позову. Мне хочется побыть одной, договорились?

Джулия поцеловала маленькую Заиру в щеку и, когда та вышла, бесшумно закрыв за собой дверь, распахнула окна. В углу висело дедушкино охотничье ружье, на полочке стояли книги ее детства – Сальгари и Рафаэль Сабатини; лежали дневники, которые она вела каждое лето. В буфете были расставлены знакомые тарелки, чашки и кружки. Из этой, самой большой, дедушка Убальдо по утрам пил кофе с молоком. В специальном шкафчике она нашла то, что когда-то было аптечкой – банки с засохшими мазями, пустые склянки из-под лекарств. Нашла Джулия и бритвенные принадлежности. В этот алюминиевый стаканчик дедушка наливал горячую воду, а эту плошку он ставил сверху, чтобы мыльная пена, которую он тщательно взбивал кисточкой, была теплой. И опасную бритву с перламутровой ручкой Джулия вспомнила. Она поблескивала в руках дедушки тускловатым блеском, когда он водил ею по своим щекам.

Джулия поднялась наверх и стала осторожно снимать с кровати газеты, которыми сама же укрыла ее, уезжая. Здесь, на этой кровати, она стала женщиной. Ее первым мужчиной был Лео Ровелли – уже тогда известный журналист, будущий муж и отец ее сына.

Открыв платяной шкаф, она потрогала костюмы, провела рукой по задубевшей плащ-накидке партизанских лет, которую дед берег как зеницу ока. Внизу аккуратно стояли ее детские туфельки. Джулия закрыла дверцы шкафа и снова спустилась в кухню.

В нежилом доме было холодно. У камина она увидела сложенные дрова и разожгла огонь. Когда пламя разгорелось, Джулия придвинула к камину стул, села и прикрыла глаза. Впервые за много дней она почувствовала облегчение, словно из сердца вынули занозу, доставлявшую нестерпимую боль и днем, и ночью.

Глава 31

– Никогда ничего подобного не видела! Самый жалкий прием из всех, на каких я бывала. Лангусты как резина, мороженое подтаяло, кофе холодный. Эти греческие музыканты играют кто во что горазд, а про танцовщиц и говорить нечего – глухая провинция. Послушай, Заира, какого черта ты меня сюда притащила?

Дорина Вассалли накинула на плечи шаль и поднялась на верхнюю палубу, чтобы быть подальше от всей этой веселящейся внизу публики.

– Что ты изображаешь из себя принцессу? – укоризненно спросила Заира. – Разве ты не знаешь, что эти приемы похожи друг на друга? Хозяева и гости демонстрируют себя, свои сногсшибательные наряды и драгоценности, а журналисты запасаются материалом для газет и журналов, которые потом с завистью читает обыватель.

– А мне-то зачем все это?

– Не скажи.