– Ты имела в виду Армандо Дзани, когда говорила мне, что ни один мужчина не стоит того, чтобы всем жертвовать ради него? – неожиданно спросила ее Джулия.

Кармен не ответила. Она боялась, что если произнесет хоть слово, не сможет удержаться от подступивших к горлу рыданий.

Джулия еще там, у светофора, поняла: между матерью и Армандо Дзани раньше что-то было. Может быть, давно, в молодости, она питала к этому человеку какие-то чувства, вроде тех, что она, Джулия, питает к Гермесу? А может быть, Джулия даже смутилась от такого предположения, – партизан Гордон однажды поцеловал Кармен, как Гермес ее… Джулии стало стыдно собственных мыслей, тем более что мать своим безупречным поведением никогда не подавала повода для подобных предположений.

– Армандо Дзани – твой отец, – тихо и точно через силу произнесла Кармен. Это признание стоило ей огромных усилий.

– Армандо Дзани – мой отец, – прошептала ошеломленная Джулия, до которой все еще не доходил смысл сказанного.

– Ну что же ты? Скажи все, что ты обо мне думаешь, не стесняйся! – В голосе Кармен звучала боль.

– Ой, мамочка! – Джулия бросилась на шею Кармен. – А он знает?

– Надеюсь, что не знает и никогда не узнает, – ответила Кармен, и в эту минуту объявили о прибытии ее поезда.

На перроне, целуя мать, Джулия шепнула ей на ухо:

– Я тебя очень люблю.

Поднявшись по ступенькам и взяв из рук отца чемодан, Кармен скрылась в вагоне. Напрасно дочь и отец смотрели в окна, надеясь, что Кармен помашет им на прощание, – она положила вещи на сиденье и быстро прошла в туалет. Когда поезд тронулся, она безудержно рыдала.

В течение нескольких дней после материнского признания Джулия была сама не своя: ее одолевали самые противоречивые чувства, но постепенно она начала успокаиваться. Что ж, жизнь продолжается, хотя и с новой точки отсчета. Зато она знает теперь правду о своем рождении, знает имя своего настоящего отца, и ей надо только привыкнуть к неожиданному повороту судьбы и обрести новую опору.

Как-то после обеда они с дедом решили покататься на велосипедах. Убальдо Милкович заметил, что Джулия стала прежней: к ней вернулась ее природная веселость, она от души радовалась прогулке. Проехав виа Эмилия до конца, Джулия обернулась и спросила:

– Поворачиваем назад?

– Ты устала? – спросил, в свою очередь, Убальдо.

– Нисколечко.

– Тогда давай заедем в одно место.

– В какое место?

– На виллу маркизы Манедори Стампа.

– Зачем?

– Маркиза хочет, чтобы я взял на дрессировку ее английского сеттера.

Они свернули на шоссе Виньолезе и, проехав по солнцепеку несколько километров, очутились перед огромными коваными воротами, за которыми их встретили тишина и прохлада. Длинная, обсаженная тополями аллея привела их к вилле – ярко-желтому, утопающему в зелени зданию.

Неожиданно Убальдо Милкович свернул на боковую тропинку, и Джулия удивленно спросила:

– Разве нас не ждут на вилле?

– Нас ждут на псарне, а она в самом конце сада, за конюшней.

Пришлось проехать через весь сад, наполненный ароматом цветущих лип, пока, наконец, у заросшей шиповником стены Джулия не увидела клетки с собаками. Пожилой сгорбленный человек, размешивавший в чане еду для своих подопечных, увидев гостей, с дружеской улыбкой двинулся им навстречу. Его морщинистое, заросшее черной щетиной лицо было смуглым от загара, и на нем из-под нависших кустистых бровей сияли ослепительно голубые глаза.

– Ты за сеттером?

– Да, – ответил Убальдо, прислоняя к стене велосипед.