Он ухватился за ее руку как за единственную нить, связующую его с жизнью, пытаясь собраться с мыслями.

 — Почти двадцать лет я загонял события того дня вглубь памяти. Слишком много я знал о самом себе. Это было невыносимо. И твердо понимал, что должен покончить с этим…

 — Что же произошло с внучкой старика? — Она знала, что он спас ее или сделал все для того, чтобы спасти.

 — Я отвез девочку в Кампарго и разыскал ее семью. Оставил им денег. Потом забрал остальные свои деньги, часть добычи в виде лошадей и убрался в Аризону. Остальное ты знаешь.

 — Ты стал ранчером и расширил свое хозяйство. И ты сделался защитником апачей, дабы искупить грехи прошлого.

 — Когда с ними договариваешься, они держат свое слово. И потом жить с ними в мире в шестидесятых годах, когда тут армии и в помине не было, было просто-напросто умным бизнесом. И я был обязан хоть что-нибудь сделать, чтобы помочь им.

 — Не мучай себя, Колин. Ты хороший человек, — со страстной убежденностью сказала она, пытаясь стряхнуть с него мрачный груз воспоминаний, теперь, когда он избавился от того яда, что столько лет носил внутри себя.

 — Я просто богатый лицемер. Невежественный чужестранец с окровавленными руками. И если я добился какого-то уважения, то лишь благодаря…

 — Благодаря встрече с Элизабет? — спросила она, напрягаясь.

 Ей следовало бы знать, что дух Элизабет незримо будет витать между ними всегда.

 — Она открыла перед тобой целый мир. Как ты ее, должно быть, любил…

 Он еще пребывал в уродливом мире своего прошлого, но что-то в голосе Мэгги зацепило его. Он поднял голову и увидел ее встревоженные глаза. В них не было ни презрения, ни осуждения за то лицемерие и жестокость, с которыми он обращался с ней. Нет, глаза были полны печали и беззащитности.

 — Она страшит тебя. Внезапно он все понял.

 — Но ведь я же ни в чем не похожу на нее. Она была леди. Да, Колин, я страшусь, что она тебя не отпустит. Ведь она умерла пятнадцать лет назад, а ты так и не женился второй раз.

 Кривая ухмылка коснулась его губ.

 — Но тем не менее все-таки женился. — Он притянул ее к себе, подбирая нужные слова. — Мне всегда казалось, что я недостоин Элизабет, потому что она такая чистая и добрая.

 — А зачем же тогда я тебе, Колин? Как искупление? Ты считаешь, что достоин лишь шлюхи, поскольку сам был скальпером? — Она не скрывала боли в голосе.

 Он печально покачал головой.

 — Нет, Мэгги. Ты сама по себе слишком хороша для меня. С первой минуты, как я увидел тебя, я был очарован, распален — в общем, я даже не могу объяснить моего состояния. Я пытался доказать себе, что это всего лишь похоть, но это было самообманом. И я лгал тебе, и причинял тебе боль. Мне так жаль. Я действительно люблю тебя, Мэгги.

 Ей бы и остановиться на этом. Ах, если бы это было раньше, она бы затрепетала от этих слов, но теперь она упорно стремилась к чему-то большему, к чему-то необъяснимому.

 — Я люблю тебя, Колин. Вот почему я сделала тебе то оскорбительное предложение в Сан-Луисе. Он ощутил ее сомнения.

 — Понимаешь, у меня к тебе совсем другие чувства, нежели к Элизабет. — Она настороженно напряглась в его объятиях, но осталась неподвижной, пока он продолжал:

 — Я был благодарен Элизабет. Я боготворил ее, поставив на пьедестал. Но это не те чувства, которые мужчина должен испытывать к женщине. Она была хорошей женой, исполняла свой долг… пока не забеременела и попросила извинения, что из-за деликатного своего положения…

 Мэгги и представить себе не могла, как такой энергичный мужчина, как Колин, может обходиться без женщины.