Он оглядел ее взглядом, откровенно выражающим похоть и презрение.

 — Только евнух не захотел бы тебя, Мэгги, а я далеко не евнух. Зато я человек слова. Ради Иден я соблюдаю наше соглашение.

 Чтоб мне сдохнуть!

 Мэгги выдержала его сердитый презрительный взгляд, затем вздохнула и отвернулась в сторону.

 — Иден романтизирует нас, Колин. Ей необходимо верить, что мужчина и женщина могут любить друг друга.

 Он поднял бровь.

 — Ты хочешь сказать, что в ее присутствии мы должны себя вести так, словно наслаждаемся медовым месяцем? Но с точки зрения нашего решения развестись после того, как будущему ее не будет ничего угрожать, согласись, это жестокий фокус.

 — Мы и не должны разыгрывать из себя влюбленных по уши, просто держаться, как подобает цивилизованным людям, — сказала она, пытаясь рассуждать здраво.

 — После того как ты чуть не сделала меня инвалидом, я не могу просто так ощущать себя цивилизованным человеком, — ответил он, переворачиваясь, потирая спину и свешивая ноги с кровати.

 — Ты сам начал. Ворвался пьяный как сапожник и глядел на меня как на…

 Как на шлюху, которой заплатил.

 Он отбросил простыню, подошел к своей одежде и встряхнул брюки. Затем повернулся к ней. Она продолжала сидеть на постели, натянув на себя покрывало и вцепившись в него.

 — Я больше не хотел бы оскорблять твои тонкие чувства, Мэгги. «Зеленая корона» — большое богатое ранчо. У тебя будет отдельная спальня. И дверь между ней и моей спальней можешь закрыть на засов, если хочешь спать спокойно. — Он оделся быстрыми экономными движениями. — И я буду вести себя цивилизованно, если ты хочешь, ради Иден. — С этими словами он вышел из комнаты.

 Звук закрываемой двери разнесся эхом в пустоте комнаты. Отдельные спальни и цивилизованность. Но почему же это прозвучало так пугающе, так опустошающе? Неужели именно этого требовала ее гордость, когда он был вынужден попросить ее остаться и помочь им? Озадаченная и несчастная, Мэгги встала и принялась готовиться к новой роли хозяйки «Зеленой короны».

  Прескотт, неделю спустя

 — Я не уверен, что разрыв помолвки действительно является разумным поступком, мама, — осторожно сказал Эдвард Стэнли, размешивая сахар в кофе и пробуя его. Его темные глаза внимательно следили за властной женщиной.

 Софи Стэнли стояла в оконной нише и созерцала открывающийся из окна великолепный вид на столицу. Внизу лежал Прескотт, расположенный в широкой тенистой долине. Между деревянными строениями и кирпичными зданиями возвышались кедры и ели. Устроители города распланировали его по прямым, перпендикулярно пересекающимся улицам, рассчитанным на английский вкус, хотя по-прежнему среди населения преобладали мексиканцы. Софи нравился Прескотт, но мысленно она устремлялась к более высокой цели — к Вашингтону.

 Тонкая хрупкая женщина, вдова Стэнли, когда нужно, внушала уважение и заставляла к себе прислушиваться. Несмотря на свои шестьдесят шесть лет, она сохранила прямую как шомпол осанку. Седые, прямые, откинутые назад волосы обрамляли худенькое лицо с изящными чертами и проницательными холодными голубыми глазами. Это была оса в образе женщины, и все в столице остерегались ее жала.

 Пока она стояла совершенно неподвижно, уставясь в окно, Эдвард по ее спине понял, что она напряжена. И знал, что сейчас она заговорит. Как любой «единственный поздний ребенок, Эдвард Стэнли всегда был чувствителен к переменам настроения матери. Отец умер, когда он был еще малышом. Эдвард вырос, унаследовав внешность отца и волю матери. В отличие от Софи у него были каштановые волосы и карие глаза.