Он поразительно ровно прошел в угол, где стояло приспособление для снятия сапог, стащил обувь, а затем начал методично раздеваться, начав с рубашки. Она разглядела, как на мускулистых плечах зловеще отсвечивают темные волнистые волосы. Когда он расстегнул ремень и стал стаскивать бриджи, она поняла, что лучше бы отвести взгляд, но не смогла. Ягодицы были светлее загорелой верхней части тела. Когда он начал поворачиваться, она уставилась в окно.

 — Ты собираешься спать в чем мать родила? — Что за чушь она несет?

 — Я не удосужился взять с собой пижаму, отправляясь в Сонору. Прошу простить за такое зрелище, — сказал он, отвешивая насмешливый поклон.

 — Ты пьяница и хам! — прошипела она, слишком рассерженная, чтобы бояться. Он бесцеремонно расхохотался.

 — Только не пытайся заставить меня поверить, что я оскорбляю твои тонкие чувства. И что тебе не доводилось до этого видеть обнаженного мужчину. — Уже немного менее уверенной походкой он подошел к разделяющей их кровати. — Ну? Как ты меня находишь?

 Она не стала обходить кровать, а просто прыгнула на нее и пощечиной сбила с этого пьяного лица ухмылку. Сама мысль оказаться в постели с голым пьяным мужчиной, опасным, как Маккрори, не очень-то ее привлекала. Тут же отвернувшись, она застыла, ожидая приближающихся шагов. Но вместо этого услыхала шорох простыни, затем звук рухнувшего на матрас тела и почти сразу же тихое похрапывание. Храпит! Она повернулась и уставилась на своего мужа. Эта деревенщина, напившись до бесчувственного состояния, валялся поперек кровати. Мэгги на мгновение посмотрела на кушетку, затем выругалась и стиснула зубы.

 — Черта с два уснешь на этой шаткой штуковине.

 Она обошла кровать, ухватила Колина за руку в тщетной попытке перетащить его к краю. Мужчина оказался чертовски тяжелым. Она перебралась через него на противоположную сторону постели и попыталась сдвинуть, толкая в плечо. С тем же результатом. И как это такой стройный мужчина оказывается таким тяжелым? Она откинулась на спинку, упершись пятками в упоительно мягкий матрас первого удобного ложа со времени отъезда из Сан-Луиса. Колин безмятежно похрапывал под ее злобным взглядом.

 — Ах ты жалкий, тупоголовый шотландский боров!

 Она толкнула его в спину коленом, толкнула еще раз. Он перестал храпеть и перевернулся набок, освободив ей половину постели. Облегченно вздохнув, она свернулась на матрасе, затем передумала и села. А вдруг он опять перевернется? Он же раздавит ее. Или, хуже того, проснется и спьяну решит, черт с ним, с соглашением, и займется с ней любовью?

 Нет, не должно быть. Колин же сам сказал, что «не настолько пьян». Тем не менее доска из старинного обычая не помешала бы, чтобы доказать этому наглому шотландцу, какой решительной может быть англичанка. А собственно, что тебя тревожит: что он возьмет тебя силой, или то, что ты отдашься ему без борьбы? — вновь прошептал внутренний злой дух. Она прислушалась к его ровному дыханию и посмотрела, как в такт дыханию равномерно движутся мышцы его тела. Его раскинувшееся тело было небрежно накрыто простыней, из-под которой торчала лишь одна голая нога, длинная и удивительно стройная, с высоким подъемом ступни. Отросшие волосы мелкими волнами закрывали затылок, отливая серебром, как звездная пыль. Верхнюю часть туловища покрывали бесчисленные шрамы от пуль, ножей и всего того, чем люди наносят увечья друг другу, но, странно, они не обезображивали его красоту, а лишь дополняли ее.

 Она подавила страстное желание запустить пальцы в его волосы и погладить мускулистые руки, испещренные знаками выживания в опасном краю. Колин Маккрори был опасным мужчиной. И моим мужем.

 Странным мужем — мужчиной, который поклялся никогда не касаться ее, который считает ее жалкой шлюхой, годной, чтобы делить с ним брачное ложе, но не годной, чтобы заниматься с ней любовью, как положено мужу с женой.