Осторожностью тут и не пахло. Один вид роскошной кареты был способен разъярить толпу, так мало того: кучер еще покрикивал на людей, требуя убраться с дороги, и махал кнутовищем, словно разгонял докучливых насекомых. Его, в свою очередь, понукала краснолицая хозяйка. Она выглядывала из окошка кареты, обмахиваясь кружевным носовым платком.

Высокомерие и глупость кучера и хозяйки просто ошеломляли. Даже я, в чьих жилах текла кровь аристократки, испытывала удовлетворение, видя, что толпа не обращает внимания на эти требования.

Однако так продолжалось недолго. У кого-то быстро вспыхнуло недовольство, и карету начали раскачивать на рессорах.

Мелькнула мысль вмешаться и помочь, но я понимала: тем самым я подпишу себе смертный приговор. И потому я лишь смотрела, как кучера стащили с его величественного сиденья и начали избивать.

Он этого не заслуживал. Никто не заслуживал участи быть избитым толпой: злобной, неразборчивой, движимой общей жаждой крови. Кучер, еще недавно кричавший на этих людей, даже не пытался от них загородиться. Весь Париж уже знал о падении Бастилии. Старый режим долго разваливался, но в это утро рухнул окончательно. Делать вид, будто ничего не произошло, мог только безумец. Или, в случае этого кучера, самоубийца.

Кучер сумел вырваться и побежал. Несколько мятежников забрались на крышу кареты, открыли ехавшие там чемоданы и стали выбрасывать одежду, ища под тряпками драгоценности. Дверцы кареты распахнули настежь, вытащив оттуда возмущенную хозяйку. Кто-то толкнул ее ногой в спину, и женщина распласталась на мостовой.

– Что тут вообще происходит? – послышался из кареты возмущенный мужской голос.

У меня сжалось сердце. Голос мужчины был полон знакомого аристократического негодования. Неужели он настолько глуп; глуп до такой степени, что не понимает очевидных вещей? Он и его сословие больше не имеют права говорить подобным тоном. Он и его сословие больше не главные.

Глупого аристократа выволокли из кареты, порвав на нем одежду. Его жена с воплями шла пешком. Несколько раз ее ударяли коленкой под зад. Далеко уйдет она, не привыкшая ходить пешком? Сумеет ли выжить в перевернутом вверх тормашками Париже, совсем не похожем на прежний, знакомый ей с детства? Я сомневалась, что она переживет этот день.

Я шла дальше, а на душе становилось все тяжелее. Из дверей домов по обеим сторонам улицы выскакивали кучки мародеров. Трещали мушкетные выстрелы, билось стекло. Кто-то радовался удачному грабежу, кто-то возмущался, что не сумел поживиться.

Остаток пути к дому я бежала с мечом в руке, готовая вступить в поединок с каждым, кто посмеет встать между мной и моим особняком. В ушах отдавался стук сердца. Я молила Бога, чтобы слуги не пострадали и чтобы толпа не успела добраться до моего жилища. Все мысли были только о чемодане. Там лежали письма Хэйтема Кенуэя и кулон, отданный мне Дженнифер Скотт. Помимо них в чемодане я хранила разные безделушки, скопившиеся за эти годы. Каждая для меня что-то значила.

У ворот я увидела дворецкого Пьера. Он стоял, прижимая к груди сумку со своими пожитками, и беспокойно озирался по сторонам.

– Слава богу, мадемуазель, – сказал он, заметив меня.

Но я смотрела не на него, а на двор и крыльцо. Двор был усеян моими вещами. Приоткрытая дверь вела в разгромленный вестибюль. Мой дом успели ограбить.

– Мародеры пробыли здесь считаные минуты, – почти шепотом сообщил Пьер. – Мы заколотили окна и заперлись изнутри, но наш садовник Анри по обыкновению возился с кустами. Мятежники схватили его и угрожали убить, если мы не отопрем двери. Мадемуазель, у нас не было выбора.

Я кивала, думая только о своем чемодане, стоявшем в спальне. Одна часть меня хотела рвануться туда, вторая убеждала хорошенько все обдумать.

– Вы поступили совершенно правильно, – заверила я дворецкого.