– Ты никуда не уходишь сегодня? – спросил Эдвард. – Тебя, кажется, звали к Боргманам?

– Не пойду! – сердито отвечал Джон. – Надоело!.. Был сегодня у букиниста, – прибавил он, – опять ничего не нашел!

Джон постоянно пополнял свой репертуар и любил отыскивать сочинения для виолончели, справедливо сетуя на композиторов, которые мало пишут для этого инструмента: в сольном концерте играть нечего!

– Для скрипки пишут и пишут, а виолончель в загоне! По моему, это просто недомыслие!

Впрочем, Джон утешал себя тем, что в симфоническом оркестре виолончель занимает подобающее ей место: самые выразительные, «человеческие» фразы принадлежат виолончели, она придает благородство общему звучанию, смягчая резкости и недостатки других инструментов…

– Если вздумаешь писать для оркестра, – говорил он Эдварду, – советую тебе увеличить количество виолончелей и посадить их на место вторых скрипок. Просто заставь эти группы поменяться местами. Услышишь, как тогда зазвучит оркестр: все твои мысли приобретут выпуклость…

– Я охотно проведу сегодня вечер с тобой, – сказал Джон, – если ты никуда не собираешься.

– Нет, – вздохнул Эдвард, – куда мне собираться?

Их мать была права: характер у Джона был довольно таки противоречивый. Его нередко видали в обществе молодых людей, которых в городе называли «прожигателями жизни». Сам Джон уделял много времени своей наружности и одежде, усвоил снисходительно покровительственный тон с младшим братом и его друзьями, чуждался серьезных разговоров, а с женщинами держал себя так, точно все они проходили перед ним трудный конкурс, в котором первая премия означала внимание и выбор Джона Грига. К сожалению, многие девушки поощряли подобное обращение, в глаза и за глаза называя Джона обаятельным и неотразимым.

Но Эдвард знал другого Джона – отличного товарища, преданного сына и брата, превосходного артиста. Помимо работы в оркестре, Джон много занимался сам. Эдвард знал это. И он надеялся, что любовь к музыке охранит Джона от всякой порчи.

– Наконец то! – воскликнул Джон, найдя переписанный им менуэт Боккерини. – Одни перекладывают сольные вещи на оркестр, а мне приходится из целого квинтета выжимать подходящее соло!

Он уселся за стол.

– Но это гораздо приятнее, чем тратить время на пустяки и ломаться! – произнес он сквозь зубы.

– Кто ж тебе велит? – спросил Эдвард.

– Я не такой, как все, – сказал Джон, – но я хочу, я должен быть, как все, чтобы не подать повода для глупых насмешек!

– Какое тебе дело до каких то дураков?

– Да ведь мне приходится жить с ними, как ты не понимаешь! И они не должны знать, как нежно я люблю родителей, восторгаюсь природой, мечтаю о хорошей любви. В глазах большинства это слабости! И я не хочу прослыть оригиналом и неудачником! (Кто не похож на всех, того называют неудачником!) Я скрываю мой внутренний мир, наше, григовское, я хочу быть comme il faut, а ведь григовское  – это совсем не comme il faut!

– Признайся, Джон, что тебя тянет к этим чуждым тебе людям?

– Да, ты прав. Иногда тянет, а в общем, они меня отталкивают.

Эдвард пожал плечами:

– А меня совсем не интересует, как относятся ко мне люди, которых я не уважаю. И я не стыжусь того, что во мне есть!

– Это значит, что ты сильнее меня, – сказал Джон. – Впрочем, я давно подозревал это. И, может быть, именно потому часто поучаю тебя!

Так проходила зима, а в конце мая вернулась фру Хагеруп с дочерью. Они долго задержались за границей. Братья Григи получили приглашение на ближайшую субботу, так как в воскресенье семейство переезжало на дачу.