Он потом весь вечер ходил, как пришибленный, Настя понимала почему, он сам сказал, но поделать ничего не могла. Этот звонок подорвал пару мин с обеих сторон. Но тоже ведь шаг навстречу.

Ему сложно с ее матерью, а самой Насте было сложно с его родителями. Он видел в глазах и слышал в голосе Натальи отчаянную боль из-за потери мужа, в которой отчасти была его вина, Настя же видела в глазах Татьяны укор за то, что является вечным напоминанием сыну о происшествии семилетней давности.

Им всем было сложно, но Настя с Глебом очень старались, о чем ни капельки не жалели.

Глава 21

— Почему Имагин? — этим вечером у них в квартире снова сломался кондиционер. Жужжал, жужжал и дожужжался. На календаре — конец сентября, порядочной осени, даже будь она барышней-копушей, давно пора бы прийти, а она все никак не может собраться или добраться.

Так вот, на календаре конец сентября, на градуснике — плюс тридцать… вечером, а кондиционер приказал долго жить.

Настя поставила два стакана с лимонадом на журнальный столик, сама опустилась на диван рядом с Имагиным, проверявшим почту на ноутбуке. Посидела так несколько секунд, а потом легла, уткнувшись затылком в мужское бедро.

— В смысле? — он же, продолжая набирать левой рукой какой-то текст, освободил правую, позволяя тут же ухватиться за нее, чтобы заняться изучением. Настя поглаживала подушечки, водила по полосам на ладони, снова сравнивала со своей, смотрела, совпадают ли те самые линии, которые вроде как любви и жизни. Должны совпадать.

— Почему ты выбрал именно эту фамилию? Это мамина?

Допечатав, Глеб закрыл крышку ноутбука, отставил, давая возможность довольной таким развитием событий Насте подползти повыше, устроиться удобней. Смирившись, что правая рука ему больше не принадлежит, левой Имагин провел по собранным в хвост волосам девушки.

— Нет, не мамина. Просто… Не знаю, почему. Когда ехал решать вопрос, слушал какую-то дурацкую передачу о бабочках. Они там повторяли «имаго-имаго», освобождались от коконов, превращались из куколок в мотыльков, потому, когда нужно было определиться, самое умное, что пришло в голову — Имагин.

— А почему вообще было так необходимо менять? — Настя опустила его руку на свой живот, позволяя нежно водить пальцами по коже.

— После того… как это случилось, — пальцы на секунду застыли, чтобы через мгновение продолжить механически двигаться. То, что они могут вот так разговаривать на подобные темы — это достижение и Глеба, и Насти. Прошлое не вычеркнешь из жизни. Для них обоих эта тема болезненная, но не запретная. Запрет только один — поднимать ее, когда злятся. — Я долго пытался вспомнить. Хотел именно вспомнить, действительно ли мы с Лехой тогда поменялись, или это мой мозг так защищался, создавая лже-воспоминания.

— Экспертизы же проводили…

— Проводили. Но там ведь тоже никто не давал сто процентов. А мне нужны были сто. Думать, что из-за тебя погибли люди, Насть, это ужасно. Хочется отмыться. А отмыться нереально. Так вот, согласился и на гипноз, и на терапию тоже. Но я хотел, чтоб мне помогли вспомнить, а меня пытались заставить забыть, пережить… Из моей жизни пропали мотоциклы, я переехал в эту квартиру, расстался с подругой, с которой был тогда, пошел работать к отцу, учебу бросил на год.

— И фамилию сменил?

— Да. Фамилию тоже сменил. Вот уже семь лет, как Имагин.

— Мне нравится, — Настя выслушала его внимательно, погладила по руке, будто одобряя, ну или ободряя. — И ты до сих пор… до сих пор думаешь, что мог быть за рулем?

Глеб ответил не сразу.