Там же она встретилась и с будущей свекровью своей дочери. Они узнали друг друга, Наталья кивнула Татьяне, та ответила так же, но подходить не стала ни одна, ни другая. Отпускать обиды нужно постепенно. И Наталья не была уверена, что хоть когда-то сможет отпустить свою окончательно, но она готова была пытаться.

— Он спас ребенка, Настюш, ее бы насмерть сбило, — обнимая дочь, старшая Веселова тогда долго укачивала кровинушку, слушая, как она попеременно начинает плакать, а потом успокаивается, выпрямляется, напряженно смотря на неподвижного Глеба, и через секунду снова утыкается в плечо матери, разражаясь новым потоком слез.

Это длилось уже три дня, и, что просто убивало, никаких четких прогнозов врачи не давали. Состояние стабильное. Это радовало их, но доводило до отчаянья остальных. Насте осточертела эта стабильность. Иногда даже хотелось его встряхнуть. Такого бледного, спящего, молчащего. Она сдерживалась из последних сил. Пока сдерживалась, а дальше?

— Когда он проснется, мамочка, ну когда? — снова не выдержав, Настя встала с кресла, подошла к кровати, наклонилась, прижимаясь щекой к щеке, зашептала еще отчаянней, чем делала раньше. — Глебушка, открой глазки, ну пожалуйста. Мы же к бабушке обещали съездить. У нас свадьба скоро, я люблю тебя, в конце концов, ну проснись, Глеб. Ну пожалуйста…

Затаив на несколько секунд дыхание, Настя искренне ждала, что он откроет глаза. Ждала секунду, две, три… А потом бессильно стиснув зубы, выскочила из палаты, потом из больницы, зло пнула кованую лавку, еще раз и еще. Злясь на весь мир, села на нее, запрокидывая голову. Небо — чистое, солнечное, такое спокойное… Оно ведь и ее должно успокоить — но куда там?

Каждый раз, когда Глеб не оживал после ее просьб, Настя злилась или отчаивалась.

Нельзя было пускать его в тот день на работу. Надо было накормить завтраком дома, чтоб они с Марком остались в офисе или пошли в другое место. Надо было выйти с пары до окончания, набрать, заставить остановиться чуть раньше, чем они подошли бы к тому переходу.

Медленно выдыхая, Настя закрыла глаза, а потом снова их распахнула.

— Пап, он же не умрет, правда? Он ведь не может умереть?

Вот только кто же ей ответит? Некому.

Потому пришлось вновь брать себя в руки, возвращаться в палату, убеждать маму, что она успокоилась и домой раньше времени не поедет. Причем не поедет ни в их с Глебом дом, ни в свой старый. И там, и там было одинаково пусто без него. А потом держать лицо до того момента, как мама уйдет, тяжело вздыхая.

И стоит закрыться двери, как Настя в очередной раз повторяет безнадежную попытку достучаться до любимого — склоняется к уху, щека к щеке, шепчет.

— Глебушка… Глебушка… Я торможу на льду ужасно, я водить до сих пор не научилась по-человечески, мне еще детей рожать твоих, ну что же ты медлишь? Почему не просыпаешься? Мы же время теряем. Проснись, пожалуйста…

Она умоляет, а он спит. Это даже было немного похоже на то время, когда Настя еще динамила такого настойчивого опасного Имагина. Но он ведь тогда не сдавался, значит и она не будет.

А шептать, просить, обещать, клясться, Настя могла до хрипоты. Лишь бы помогло…

* * *

Особо верующим Глеб не считал себя никогда. Не считал ровно до того момента, как не попал… куда-то.

Он допускал две версии — либо это все цветные галлюцинации, либо он таки попал.

Вокруг было бело и стерильно, как в больнице, а сам он тоже был одет в какую-то белую сорочку, крайне не вписывающуюся в образ мужественного представителя сильного пола.